Любые совпадения носят не случайный характер…
*****
Все произошло в одном многолюдном городе. Доктор приехала туда весной.
Больница встретила её жарой и запахом — сладковатым, тяжелым, состоящим из пыли, йодоформа и тления. Это был не просто запах, а запах смерти, работающей на износ. Её провели в палату интенсивной терапии.
И тут началось нечто, что не поддавалось никакой врачебной логике. Она увидела двух мальчиков, лет восьми. Они лежали под стеклом и металлом аппаратов, и лишь их тела, туго забинтованные, свидетельствовали о том, что в них ещё теплилась жизнь. Остальное — руки, ноги — было поразительно, обманчиво целым.
Медсестра, женщина с каменным лицом, ткнула пальцем в свой лоб.
«Выстрел», — сказала она. Слово прозвучало так же буднично, как «температура» или «давление».
В тот день доктор увидела ещё двоих таких же. А за две недели — пятерых. Дети с одиночными пулями в голову или грудь. Чистая, почти хирургическая работа. Ни осколков, ни повреждений. Как будто невидимый ангел смерти вычеркнул их свинцом из списков живых.
Возвращение домой было похоже на переход из мира мёртвых в мир живых.
На конференции она встретила коллегу, работавшего в другой больнице того же города. Когда она заговорила о детях, он кивнул: «Да. И я видел — аккуратные отверстия».
Доктор начала фотографировать. Снимала в промежутках между ампутациями, между попытками отогнать мух от открытых ран. Она снимала лица этих детей, на которых застыло не столько страдание, сколько недоумение. Как будто их наказали за нарушение, о котором они ничего не знали.
Однажды ночью, когда снаружи рушился, в прямом смысле этого слова, привычный мир этого когда-то многолюдного города, приемное отделение заполнилось за считанные минуты. Тела складывали в коридорах, как мешки. И тут доктор увидела мальчика, лежавшего в кровавой луже, что медленно растекалась по бетонному полу. Он был с головы до ног покрыт серой пылью, словно его только что извлекли из-под завалов бумаг из какого-то архива. И когда она попыталась пройти мимо, рука мальчика вдруг вцепилась в её брючину.
Он не мог говорить, но его глаза, два огромных черных зеркала, в которых, как ей показалось, она увидела своё отражение, смотрели на неё с немым вопросом: «Почему?Что я сделал?»
Ей пришлось аккуратно расцепить его пальцы и переступить через него, чтобы помочь другому, более тяжёлому «больному».
Позже, выступая перед международной комиссией в городе, в котором сотни лет не было войны, она говорила четко и профессионально. Но она всё ещё находилась там, в той больнице, где не хватало даже марли.
*****
В том городе всё было из камня — серые дома, мостовые, пыль, въевшаяся в кожу.
Снайпер занял позицию на верхнем этаже развороченного особняка. Он был молод, но его глаза были холодными и неподвижными. Сначала он отстреливал тех, кто с оружием и без касок. Потом всех остальных. Он уже не мог не стрелять. Порой он целился в своих и неимоверным усилием воли подавлял желание нажать на курок.
Однажды он увидел девочку. Она вышла из-за угла, худая, в платьице, перепачканном известкой. В руках она несла жестяную банку с водой. Она шла быстро, почти бежала, и солнце золотило её темные волосы. Палец его сам лёг на спуск. Сердце вдруг заколотилось, не от страха, а от странного, щемящего любопытства. Что будет, если…?
Выстрел прозвучал негромко. Девочка сделала ещё шаг, потом будто споткнулась о собственную тень и мягко сложилась на камни. Банка выпала из её рук и покатилась по мостовой, оставляя мокрый след.
В тот вечер он не мог есть свой армейский паёк. Перед ним стоял образ этой девочки, не страшный, а какой-то тихий, печальный. Но назавтра он снова занял свой пост у проёма окна.
Теперь он искал их взглядом. Детей. Они появлялись не часто, как мыши, выползавшие из своих нор в поисках пищи.
Мальчик, пинающий старый потрепанный футбольный мяч. Двое ребят, старавшихся наполнить водой проржавевшее ведро. Каждый раз его рука сама тянулась к винтовке. В этом была какая-то горькая, пьянящая власть. Ему казалось, что он бог этого мёртвого города, где он вершит свой необъяснимый суд.
Снайпер почти перестал говорить со своими. Да и свои обходили его стороной. Молодой человек смотрел на город, и ему чудилось, что он видит не камни и развалины, а бескрайнее поле, усыпанное маленькими, яркими маками. И его дело — срывать их один за другим, чтобы они не мешали ему видеть серую пустошь.
Он окончательно уверовал в это своё предназначение в тот день, когда пуля нашла мальчонку лет пяти, сидевшего на пороге дома и что-то сосредоточенно жующего. Тот даже не упал, а лишь откинул голову назад, словно заснул от усталости.
Снайпер был спокоен. По ночам он сидел у окна и глядел на звёзды, холодные и далекие на черном бархате вечности. Он смотрел на них сквозь прицельные сетки прицела. И ему казалось, что он целится уже не в детей, а в эти светила, гася их по очереди, чтобы в мире осталась лишь одна абсолютная черная пустота, точно такая же, как в его душе. Ещё недавно у него была семья, большая как футбольная команда, а теперь, кроме винтовки, ни одной родной души.
А внизу, на улицах каменного города, ветер гонял по мостовой пустую жестяную банку со следами от пуль.
Сайт Рами Юдовина 