Рассвет на крыше

Вернувшись из одного ада, Дмитрий очутился в другом. Но разве можно удивляться? Всё своё мы носим с собою, перемена мест не влияет. 

Город гудел, словно исполинский, раскаленный мотор, выжигая из душ всё лишнее: сожаления, память, саму возможность тишины. Молодой ветеран жил в клетке с видом на мерцающие огни, что окрашивали ночь в ядовито-розовые и кислотно-синие тона.

Это был тот самый покой, которого он так жаждал, — выхолощенная, мёртвая пустота. Воздух в комнате был сперт и густ, пропахший едким табаком, хмельным кофе и пылью, что ложилась на душу так же плотно, как на мебель, замешиваясь в одно целое с застывшим одиночеством.

Он стоял у окна, прижав лоб к холодному стеклу, а в его отражении, на фоне рекламных отсветов, плавали лица. Всплывали из глубины бледные маски с провалами глазниц — товарищи, чьих голосов он больше не услышит. Они были реальнее, чем суетливые тени внизу, вечно спешащие в никуда.

И вдруг… снова подкатил страх, мгновенно перерастающий в панику.

Сначала сердце. Оно не забилось — оно затрепетало в груди, словно загнанный в угол зверь, молотящий о стенки клетки. Потом — воздух. Его не стало. Он сделал вдох, но легкие, одеревенев, не приняли его. Еще один. Короткий, судорожный, как у живой рыбы на прилавке. Горло сжалось тугой спазмой. Он снова попытался дышать — тщетно. Распахнул окно — спасительный холод остудил воспаленное сознание.

Он взглянул на свои пальцы — белые, восковые; приказывал им разжаться, но они не слушались, стали чужими. Как и ноги, превратившиеся в ватные, отчужденные столбы. Весь его организм, эта отлаженная машина, вышла из повиновения. Внутри всё кричало дикой, слепой тревогой.

Потом — падение. Не вниз, а вглубь себя, в черную, бездонную шахту. Пол перестал быть опорой. Мир поплыл. Звуки доносились, словно сквозь вату — глухие, искаженные.

Холодной волной накатило: сейчас я умру. Сердце не выдержит и разорвется. Сосуд лопнет. Лёгкие откажут. Смерть была уже здесь, в комнате, и он чувствовал, как её ледяной палец касается виска.

Он попытался найти точку опоры, зацепиться взглядом. Дышать, как учили. Медленный вдох, задержка, губы трубочкой — медленный выдох. Повторить.

Сквозь грохот крови в висках он различил иной звук. Собственный стон. Тихий, прерывистый. Дмитрий понял, что может двигаться, если делать это очень медленно, как сквозь густой кисель.

Он посмотрел в зеркало: бледный мужчина с безумными глазами — не опытный вояка, а испуганное, затравленное животное.

Паника отступала, как прилив, оставляя после себя чувство полной, опустошающей разбитости. И стыда. Он провел рукой по лицу, словно сбрасывая наваждение. Он как и прежде сразился со своим невидимым демоном и снова остался в живых.

Бой был выигран. Сегодня. Но война — нет. Она лишь затаилась, чтобы нанести удар в самый неожиданный момент.

На войне поначалу страх был ярок и остёр, но потом потускнел и притупился, стал привычным, как шум в ушах. А вскоре и вовсе угас, вытесненный другим, куда более страшным — холодным, безликим знанием. Знанием Смерти. Он видел, как она, простая и механическая, словно поломка станка, касалась одного, другого, третьего. Она стала единственной подлинной реальностью, и от этого осознания душа его истончилась, стала похожей на папиросную бумагу. И тогда страх переродился в мучительное, навязчивое желание — пойти ей навстречу. Прикоснуться к той окончательной истине, что скрывалась за всем этим абсурдом жизни.

Армейский психолог, женщина с глазами неопределённого цвета, строго сказала: «Дмитрий, вам нужно время. Ваша психика жаждет покоя и антидепрессантов».

Покой. Это слово звучало насмешкой. Покой — это когда остаешься наедине с призраками, а с улицы доносится бессмысленный, бьющий по нервам гул жизни, которой ты больше не принадлежишь.

И вот снова это наваждение. Пальцы сами потянулись к ящику тумбочки, где лежала кобура. Шершавая, привычная. Он вынул пистолет, и тяжесть холодного металла стала единственной настоящей вещью в этом расплывчатом мире. Одно движение — короткий, сухой щелчок, который никто не услышит в городском грохоте, — и вечная тишина. Конец всему, и хорошему, и плохому.

В ту ночь он поднялся на крышу. Под ногами расстилался город — оглушительный, яркий и абсолютно равнодушный. Ветер, гулявший между антеннами, был пронизывающим и чужим. Здесь, наверху, царила странная, отстраненная тишина, несмотря на гул внизу. Небо было темным, почти черным, без единой звезды. Холодное, безучастное, как взгляд мертвеца.

Решение созрело внезапно — ясное и окончательное.

Оно принесло с собой не страх, а леденящее спокойствие. Здесь его не остановят. Здесь выстрел станет лишь бесшумной точкой в хаосе бытия, в котором он не нужен даже себе.

Он сел на влажный бетон, прислонился спиной к парапету. Вынул пистолет…

Дрожь началась где-то в глубине и вырвалась наружу; его стало бить о озноб, всё сильнее и сильнее. Ему почудилось, что его покидает тот самый демон, не желающий гибнуть вместе с ним.

И вдруг по его щекам, впервые за долгие годы, покатились слезы. Горячие, живые. Не от отчаяния, а от щемящей, невыразимой жалости — к себе, к тому мальчишке, которого он когда-то знал. И он почувствовал запах — свежей, сырой земли, а за ним вспыхнул давно забытый вкус земляники. Теплой, почти горячей от солнца. Взрыв жизни.

Ему семь лет. Он на старой даче. Бежит  по траве, обжигающей ступни холодной росой. В его сжатом кулаке — горсть мелких, душистых ягод. Он засовывает их все в рот, и губы становятся липкими от алого сока. Где-то из окна доносится голос матери: «Димочка, не беги босиком, простудишься!» А он не слушает, он запрокидывает голову, смеется, и все небо над ним — одно огромное, сияющее, бездонное синее стекло.

Воспоминание длилось один миг, втиснутый между жизнью и смертью.

Его пальцы ожили. Нажатие на защелку. Щелчок. Магазин, тяжелый от патронов, мягко стукнул о асфальт. Затем — отвод затвора. Проверка патронника. Пусто. Небольшое усилие — и он держал в руках уже не оружие, а просто набор холодных, бездушных деталей. Смерть, разобранная по частям на грязном асфальте, вдруг показалась ему до жути нелепой.

Он не швырял их. Нет. Методично, с обретенным странным безразличием, он подошел к краю крыши. Затвор, мелкий и сложный, улетел в узкий, темный провал между домами, в вечную грязь и сырость. Магазин, звякнув, исчез в куче щебня. Ствол, эту главную, смертоносную деталь, он долго держал в руке, ощущая его пронзительный холод, а потом размахнулся и бросил в сторону шумящей магистрали. Тот, кувыркаясь, пропал в потоке огней и движения, потерянный навсегда.

Он поднял голову. На востоке, над силуэтами бесчисленных крыш, небо начало светлеть. Не ядовитое от рекламы, а чистое, пепельно-холодное. Тление ночи разгоралось медленным, но неотвратимым пожаром утра. Скоро взойдет солнце. Такое же, как тогда, в детстве. И, быть может, он снова научится чувствовать его тепло на своей коже. Просто тепло. Без мысли о том, что оно может стать последним.