Декабрь в Хайфе был тихим, солнечным выдохом. Вот уже десять зим просыпалась Анна Марковна не от звонкого мороза, а оттого, что тонкий луч, пробившийся сквозь жалюзи, осторожно касался её век.
За окном уже вовсю шумела новая жизнь: перекликались настойчивые желтоклювые майны, шуршали на ветру длинные, кожистые листья эвкалипта; и с моря тянуло свежим, йодистым дыханием, смешанным с пряным ароматом нагретой за день сосновой коры.
Она открыла глаза, и в костях, в висках заныла знакомая, тупая ломота — будто кто-то выжимал из её тела остатки ночной мягкости. Это было чужое, непослушное существо, привязанное к ней грузом лет. Но душа ясная и жадно-бодрая, уже была на ногах. Она рвалась к окну — увидеть, как за ночь пожелтела ещё одна кисточка на бугенвиллии, как играет свет на гребнях далёких волн, похожих на спины ленивых синих зверей. Душа была Аней, девчонкой из киевского двора, для которой мир был безграничен и ярок.
Подняться было подвигом. Каждое движение — договор с неподатливой плотью. Руки, в паутинке коричневых островков, дрожали.
Сиделка Светлана, приходившая на четыре часа утром, помогала ей одеться. Её руки, пахнущие дешёвым кремом, были сильными и безличными. Анна Марковна покорно соглашалась, но внутри бунтовала: в ней жила та, что скакала на лошади по мокрым от росы деревенским лугам.
Она сидела в кресле у окна. Свет, пронизанный утренней морской дымкой, был ласковым, но для её воспалённых век всё ещё острым. Светлана поставила перед ней чашку чая. Пар струйкой поднялся вверх, и в его влажном тепле вдруг, до остроты, проступил совсем другой запах — крепкий, ледяной, искристый. Запах первого снега. Не просто воспоминание, а полная явь: она видела себя на пороге их киевского дома, чувствовала колючий холодок, щекочущий ноздри, слышала радостный визг ребятни с горки. Двор был завален пушистым, нетронутым снегом, и каждая снежинка, падающая на рукав шубки, была неповторимым кристаллическим миром. Она протянула руку, чтобы поймать её… И пальцы наткнулись на гладкую, тёплую поверхность чашки.
Вид был на ярко-зелёную крону пинии и ослепительную синеву залива. Сердце сжалось не болью, а тихим изумлением перед этим чудом: здесь, в тепле, память воскресила тот холод с такой абсолютной, почти невыносимой точностью.
Она взяла книгу — потёртый томик Чехова. Буквы плясали, расплывались. Но строки, едва уловимые, оживали внутри с прежней силой. Где-то за стеной щебетали птицы, точно так же, как щебетали в липах киевского сада. Мир души не знал расстояний и времени.
После ухода Светланы она долго сидела, слушая жизнь за окном. Шуршание ящерицы в сухой траве под окном было похоже на шорох мыши за обоями в детской. Ветер шевелил листья — это был тот же самый, вечный голос, что шелестел кленами над Днепром. Она не была «старухой». Она была внимательным, влюблённым наблюдателем. Раньше она могла услышать, как растёт трава. Теперь же она чувствовала, как расширяется её тихая, внутренняя вселенная, не желающая смиряться с границами тела.
Вечером, когда море становилось свинцово-лиловым и на востоке зажигались первые огни, она чувствовала усталость. Плоть просила покоя. Но ум, как птица перед дальним перелётом, был беспокоен. Он помнил всё: запах материнских духов «Белая сирень», вкус парного молока за которым дачники ходили в село, восторг от первой прочитанной книги. Как можно уйти в никуда, когда всё это — здесь, внутри, живое и настоящее?
Она смотрела на тёмнеющее небо, где уже мерцала одна крупная, израильская звезда. И думала, что жизнь — это не дряхлеющее тело, как этот старый ствол пинии за окном. Анна видила в нём не умирающее дерево, а сложную, прекрасную карту прожитых лет, каждую трещину коры, каждый изгиб ветки, и находила в этом совершенство.
И она засыпала не со стоном, а с тихим, почти детским удивлением перед этим неиссякаемым чудом существования, под мирный гул морского прибоя, похожий на далёкий шум ветра в соснах её невозвратного, но вечно живого детства.
Сайт Рами Юдовина 