Разводное письмо

Некоторые вопросы, кажущиеся бытовыми, на поверку оказываются дверью в тайные подземелья истории.

Вопрос «Можно ли разводиться?» — именно такой. Сегодня это тема служит заработком психологов или адвокатов. Но в Иудее I века это был вопрос, раскалывающий общество по мировоззренческому, юридическому и, скорее всего, эсхатологическому признаку.

Если проследить за развитием этого спора, можно прийти к неожиданному выводу: бескомпромиссный запрет на развод у Иисуса и Павла — это не просто строгая мораль. Это симптом ощущения мира, жившего в тени стремительно надвигающегося Божьего Суда.

Чтобы понять радикальность позиции Иисуса, нужно увидеть окружение, в котором он оказался.

Современный ему иудаизм активно дискутировал на эту тему, и раввинистическая традиция сохранила для нас почти протокольную запись этого спора (M. Gittin 9:10).

Бейт-Шамай (школа Шамая): строгий консерватизм. «לֹא יְגָרֵשׁ אָדָם אֶת אִשְׁתּוֹ אֶלָּא אִם כֵּן מָצָא בָהּ עֶרְוַת דָּבָר» — «Не должен человек разводиться с женой, разве только он нашёл в ней дело непристойности» (то есть, фактически, речь идёт об измене).

Бейт-Гиллель (школа Гиллеля): либеральный практицизм. «אֲפִלּוּ הִקְדִּיחָה תַּבְשִׁילוֹ» — «Даже если она испортила ему блюдо». Любая бытовая причина была достаточна.

Рабби Акива (живший после Иисуса, но, вероятно, черпавший вдохновение у других мудрецов Торы) доходит до формы, которая даже сегодня, в нашем современном мире, кажется не вполне достойной: «אֲפִלּוּ מָצָא אַחֶרֶת נָאָה הֵימֶנָּה» — «Даже если он нашёл другую, красивее её».

Это не просто теоретические дебаты — так жили люди. Одни руководствовались строгостью Шамая, другие — человечностью Гиллеля, третьи могли найти оправдание и у Акивы.

Обсуждения в Талмуде (B. Gittin 90a–b) лишь углубляют эту житейскую казуистику. Фарисеи хотят узнать мнение Иисуса, задавая ему вопрос-ловушку: «εἰ ἔξεστιν ἀνδρὶ γυναῖκα ἀπολῦσαι;» — «Позволительно ли разводиться мужу с женою?» (Мк. 10:2).

Ожидалось, что Иисус встанет на сторону одной из школ, сделав себя уязвимым для критики той или другой религиозной партии. Но его ответ, как всегда, сломал саму логику вопроса.
Похоже, он решил выставить своих оппонентов в нелепом свете.

Вместо того чтобы вступать в юридические тонкости, он совершил революционный манёвр — апелляцию к изначальному замыслу, а не к позднейшим уступкам.

Сначала диагноз:
«πρὸς τὴν σκληροκαρδίαν ὑμῶν
ἔγραψεν ὑμῖν τὴν ἐντολὴν ταύτην» —
«По жестокосердию вашему он написал вам эту заповедь» (Мк. 10:5).
Развод, говорит он, — не норма, а вынужденная уступка человеческой греховности.

А затем — сдвиг парадигмы: «ἀπὸ δὲ ἀρχῆς κτίσεως» — «В начале же творения…» (Мк. 10:6). Он уходит от Второзакония к Бытию, от закона — к первичному замыслу. И выносит принципиальный вердикт: «ὃ οὖν ὁ Θεὸς συνέζευξεν, ἄνθρωπος μὴ χωριζέτω» — «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мк. 10:9).

Вопрос «при каких условиях?» был снят. На его место встал онтологический принцип нерасторжимости.

Такая жёсткая позиция по разводам была неудобна для ранней церкви.

Первым общинам, состоявшим из живых людей с их проблемами, приходилось с трудом применять этот принцип, вводить исключения, в точности как у Шамая.
«ὃς ἐὰν ἀπολύσῃ τὴν γυναῖκα αὐτοῦ
μὴ ἐπὶ πορνείᾳ καὶ γαμήσῃ ἄλλην μοιχᾶται» —
«Кто разведётся с женою своей не по причине незаконной половой связи и женится на другой — прелюбодействует» (Мф. 19:9).

Такого допущения нет ни у кого из евангелистов, поэтому, возможно, это вставка, чтобы не отпугивать возможных сторонников новой общины.

Вряд ли строгий запрет разводиться был выдумкой евангелистов: они вряд ли стали бы создавать себе такие трудности, чтобы потом (как у Матфея) пытаться их как-то смягчить.

Гораздо логичнее предположить, что это «неудобное», радикальное ядро учения действительно восходит к самому Иисусу и так поразило современников, что его сохранили, несмотря на все сложности.

Вполне возможно, это троллинг высшего пилотажа, а ученики всего лишь не поняли этого юмора. Однако есть нюанс.

Текст так называемого «Дамасского документа», впервые известный по находкам Каирской генизы и позднее подтверждённый в более древних кумранских рукописях (CD IV, 20 – V, 2), осуждает наличие «двух жён». Трудно однозначно сказать, идёт ли речь о многожёнстве или о повторном браке после развода. Но что для нас важно: в качестве аргумента текст, как и Иисус, цитирует Бытие: «мужчину и женщину сотворил Он».

וְעַל הַנִּלְכָּדִים בִּשְׁתֵּי נָשִׁים בְּחַיֵּיהֶם
וְהַיְּסוֹד הַבְּרִיאָה
זָכָר וּנְקֵבָה בְּרָאָם.
וּבָאֵי הַתֵּבָה שְׁנַיִם שְׁנַיִם בָּאוּ אֶל הַתֵּבָה

«А тех, кто впал в ловушку двух жён при своей жизни — тогда как основание творения (гласит): “мужчину и женщину сотворил Он”, и входившие в ковчег входили по двое».

Ключевой здесь является формула בְּחַיֵּיהֶם — «при своей жизни». Именно она заставляет понимать этот пассаж не просто как запрет полигамии, но как осуждение повторного брака при живой первой жене, то есть развода с последующим новым союзом.

Аргументация при этом принципиально не юридическая: кумранский автор, как и Иисус, не обсуждает допустимые основания, а апеллирует к архетипам творения — к Бытию и к ковчегу Ноя как модели восстановленного, очищенного мира.

Здесь та же логика: истинная норма — не в текущих законах, а в изначальном порядке творения, к которому нужно вернуться в преддверии последних времён. Кумранская община и Иисус не были связаны напрямую, но они дышали одним воздухом ожидания конца света.

И вот мы подходим к главному. Почему такая строгость? Ответ лежит в апокалиптическом мировоззрении Иисуса и первых христиан.
Лучше всего это выразил апостол Павел, развивавший это учение. Он прямо связывает брачные отношения с ощущением конца: «ὁ καιρὸς συνεσταλμένος ἐστίν» — «Время уже сжато» (1 Кор. 7:29). И поясняет: «Имеющие жён должны быть как не имеющие… ибо проходит образ мира сего» (1 Кор. 7:29–31).

Вот он, мотив. Когда ты живёшь в убеждении, что история подходит к кульминации, что Суд Божий близок, а «образ мира сего проходит», — твои жизненные приоритеты меняются.

Суета, новый брак ради сиюминутного удовольствия, «поиск более красивых женщин» теряют смысл. На первый план выходит верность, сосредоточенность, готовность принять кардинально новую реальность. Жизнь становится подготовкой к встрече с Царством Божиим, в которое попадут лишь достойные «овцы дома Израиля».

Павел, говоря о нерасторжимости брака, подчёркивает: «οὐκ ἐγὼ ἀλλ᾽ ὁ Κύριος» — «Не я, но Господь» (1 Кор. 7:10). Он не изобретает новую этику. Он передаёт и адаптирует принцип, коренящийся в учении Иисуса, которое, в свою очередь, было связано с ощущением «последних времён».