Рассказ о рождении Моше (Моисея) (Исх. 1–2) демонстрирует структурные параллели с древневосточными легендами о «младенце-избраннике», прежде всего с аккадским «Сказанием о Саргоне».
История про младенца Моше по жанру и структуре соотносится с широко распространённым в древневосточной литературе мотивом «брошенного и спасённого младенца», который впоследствии становится значимой фигурой.
Наиболее известным параллельным текстом считается аккадское «Сказание о Саргоне».
Сюжет включает следующие элементы:
рождение ребёнка в обстоятельствах угрозы; сокрытие или отказ от младенца; помещение его в корзину из тростника, обработанную смолой;
спасение ребёнка водами реки;
последующее возвышение спасённого.
Возможно, эти параллели — не прямое заимствование, а использование общепринятого литературного нарратива, служившего для обозначения избранности и особой миссии героя.
Вот только есть нюанс, который многие исследователи игнорируют.
Великий Шару-кин (Саргон) действительно существовал, о чём свидетельствуют упоминания в шумерских документах, однако его «биография» появилась спустя 1500 лет.
Создатель первой в мире империи Саргон, царь Аккада, правил в 2316—2261 или 2334—2279 годах до н. э. Под его скипетром было объединено всё Междуречье.
Так вот, якобы биографический текст «Сказание о Саргоне» был написан в VIII веке до н. э. Ассирийская держава переживала не только военный подъём, но и кризис легитимности власти. В 722 году до н. э. на престол взошёл Саргон II — правитель, чьё право на трон было сомнительным с точки зрения династической преемственности. Он не являлся очевидным наследником и потому нуждался в идеологическом основании своей власти.
Имя нового царя — Шару-кин, «законный царь», известный нам под именем Саргон, — уже само по себе было политическим заявлением. Однако одного имени было недостаточно. Ассирийской канцелярии требовалась убедительная «легенда внедрения», связывающая нового правителя с глубокой древностью и с образом идеального царя-основателя. Таким образцом стал древний легендарный завоеватель.
Ассирийские писцы решают прописать сценарий, который совершил бы «подмену». Они создают прекрасное литературное повествование о древнем Саргоне. Его ключевой элемент — мотив младенца, пущенного по реке.
В месопотамском сознании река была не нейтральным природным объектом, а сакральным и юридическим институтом. Речной ордалий служил формой суда: человек, переживший испытание водой, считался оправданным богами. Перенос этого мотива на новорождённого царя означал, что его легитимность была подтверждена ещё до участия общества и законов людей. Река выступала в роли высшего судьи.
Одновременно река обозначала границу между миром порядка и миром хаоса. Младенец, вынесенный за пределы человеческого общества, а затем возвращённый живым, проходил символический путь инициации. Он возвращался уже не как обычный человек, а как тот, кого избрала судьба.
Важно, что в тексте подчёркивается не чудо, а техника: корзина тщательно изготовлена и запечатана битумом. Это язык месопотамской инженерии и строительства. Царь выживает не вопреки миру, а благодаря его правильному устройству. Такой образ идеально соответствовал ассирийскому представлению о правителе как хранителе космического и социального порядка.
Выбор реки как центрального мотива был также продиктован имперской логикой. Ассирийская держава держалась на контроле над Тигром и Евфратом; реки связывали разные регионы и народы. В отличие от горы, пустыни или конкретного города, река была универсальным символом, понятным каждому подданному империи.
Таким образом, сюжет о младенце в корзине не был унаследован из шумерской древности. Он был осознанно сконструирован в VIII веке до н. э., оформлен в архаическом стиле и выдан за древний текст. Его задача заключалась не в передаче памяти, а в создании ощущения вечности власти.
Легенда о Саргоне стала политическим мифом, в котором прошлое было переписано ради настоящего. И именно эта искусственная древность сделала текст настолько убедительным, что он продолжил жить уже в других культурах и традициях.
Моше, согласно Торе, жил в XIII веке до н. э. А вот повествование о его рождении могло быть записано или даже возникнуть в том же VIII или даже в VII веке до н. э. — как противовес истории о рождении Саргона, чтобы показать не менее божественный статус Законодателя.
Несмотря на формальное сходство, повествование о Моше принципиально отличается от легенды о Саргоне.
Во-первых, социальный статус родителей. Мать Саргона представлена как жрица, что в ассирийском контексте может указывать на элитарное или полулегендарное происхождение.
Родители Моше, напротив, принадлежат к колену Левия (Исх. 2:1; 6:20), то есть к сакральной, но не правящей группе.
Во-вторых, мотивация отказа от ребёнка. В «Сказании о Саргоне» отказ от младенца продиктован запретом жрице иметь детей. В Исходе — это вынужденная мера, обусловленная государственным указом уничтожить всех младенцев мужского пола.
В-третьих, фигура спасителя. Саргона спасает простой водонос, тогда как Моше оказывается усыновлён дочерью фараона и воспитывается при дворе.
Таким образом, библейский текст не стремится легитимировать политическую власть Моше, но подчёркивает его сложное положение между угнетённым народом и египетской элитой.
Книга Исход прямо свидетельствует о том, что Моше был воспитан в египетской среде. Более того, в эпизоде бегства в Мадиам он идентифицируется окружающими как египтянин: «Какой-то египтянин защитил нас» (Исх. 2:19).
Для древнего Египта внешние маркеры — черты лица, цвет кожи, причёска, одежда — имели решающее значение для этнической идентификации. Ошибка в таком распознавании маловероятна.
Следовательно, Моше не просто владел египетским языком, но и визуально воспринимался как представитель египетского общества.
Одним из наиболее весомых аргументов в пользу египетского контекста фигуры Моисея является его имя. Ивритская этимология (от глагола mšh — «вытаскивать») не является точной, хотя именно на ней настаивают авторы Торы (Исх. 2:10).
С точки зрения египтологии имя Moshe убедительно объясняется через египетский корень ms / msy — «рождён», «сын». Этот элемент широко засвидетельствован в теофорных именах Нового царства (например, Тутмос, Рамсес). Отсутствие имени божества может быть следствием сознательного устранения чуждого теофорного компонента в израильской традиции.
Вместе с этим родословие Моше (Исх. 6:20), согласно которому его отец Амрам женился на своей тётке Иохавед, представляет собой пример «критерия неудобства». Подобные браки впоследствии были запрещены Торой (Лев. 18:12–13), что делает маловероятным сознательное изобретение данной генеалогии позднейшими редакторами.
Это обстоятельство обычно интерпретируется как аргумент в пользу древности традиции и реальности левитского происхождения Моше.
В современной науке существует гипотеза о египетском происхождении Моше не только по воспитанию, но и по крови. Однако данная гипотеза сталкивается с рядом трудностей: отсутствием прямых египетских источников и устойчивостью левитской традиции в библейском корпусе.
В результате наиболее осторожная формулировка, принятая в академической среде, заключается в следующем: Моше является фигурой, сформированной в египетской культурной и интеллектуальной среде, независимо от его биологического происхождения.
Мидраши (например, Шмот Раба) о детстве Моисея, пророчествах и эпизоде с «угольком» не могут рассматриваться как исторические источники. Однако они представляют собой важное свидетельство того, как позднейшая традиция осмысляла египетский контекст Моисея и его особый статус при дворе фараона.
Итак, анализ библейских текстов, древневосточных параллелей и египтологических данных позволяет сделать следующие выводы:
рассказ о рождении Моше встроен в общий древневосточный литературный контекст, но сохраняет самостоятельную идеологическую направленность. Египетское воспитание Моше является текстуально обоснованным. Имя Моше с высокой степенью вероятности имеет египетское происхождение. Гипотеза о египетском происхождении Моисея по крови возможна, но не доказуема в рамках доступных источников.
Сайт Рами Юдовина 