Мой Израиль

Мой Израиль — это не только страна, место жительства с пропиской в Хайфе.

Это — дыхание. Глубокое, древнее, выходящее из самых недр земли, из трещин в скалах, обожжённых не знающим усталости солнцем.

Мой Израиль — это отзвук вечности Иерусалима — этом вместилище времени, где прошлое не умерло, а лишь притихло, и его можно коснуться ладонью, ощутив нервный пульс истории. Бесконечная поэма, написанная светом, верой и человеческими судьбами, к которой прикасаешься, дотронувшись до камней Стены.

Этот Город раскрывается как древний свиток, написанный тенью и светом.
Смотришь на гигантские камни, сметённые римлянами. Проводишь рукой по шлифованному, идеально ровному краешку — и кажется, что вот-вот они поделятся с тобой своим рассказом: как две тысячи лет назад ими восхищались и про одного скептика, который предсказал их незавидную участь.

И вот ты идёшь по маршруту древних паломников, восходивших к Храму. И ступаешь по древним плитам, по которым ходил тот самый скептик, ставший богом для миллиардов людей.

Это не экскурсия, а паломничество вглубь времени, где каждый пласт земли — страница Книги, написанной самим Провидением.

Мой Израиль — это Кейсария, где ветер с моря гудит в развалинах претории Ирода. И понимаешь, что именно здесь апостол Павел, чьи слова облетят мир, находясь под арестом, ждал отправки в Рим.

Мой Израиль — это нежная лазурь Эйлата, под которой колышется райский сад кораллов; купол нестерпимой чистоты неба над пустыней Негев, где ночью рассыпается алмазная крошка мириад звёзд, таких близких, что хоть прикуривай от них.

Мой Израиль — это медовые, лиловые, огненные краски заката над Эйн-Геди, где воздух звенит зноем и тишиной. И белоснежный, лёгкий и хрупкий снег на склонах Хермона.

Мой Израиль — это мужество и самоотверженность, ставшие плотью и кровью нации. Как в тот чёрный день седьмого октября, когда обычные молодые люди на машинах мчались в адово пекло, погибали, чтобы спасти тех, кого даже не знали.

Мой Израиль — это не только прошлое, застывшее в камне. Это пульсация возникших из небытия городов.

Тель-Авив — дерзкий, шумный, не знающий покоя, где стекло и бетон отражают море, а ночи наполнены разговорами, музыкой и бесконечным ощущением движения вперёд.

Хайфа, взбирающаяся по склонам Кармеля, город лестниц и садов, где утренний туман медленно сходит к заливу.

Беэр-Шева — столица пустыни, выросшая вопреки песку и зною, доказывающий, что жизнь здесь умеет прорастать в любых условиях.

Мой Израиль — это святость жизни, которая здесь — высшая ценность. В хайфской больнице «Рамбам» или тель-авивской «Ихилов» спасают всех, независимо от возраста.

Видишь, как к выходу из больницы везут старика, только что перенёсшего сложнейшую операцию. И это не просто уважение к прожитым годам как к величайшей ценности, не просто борьба за каждый день, подаренный дедушке, бабушке. Это не просто медицина. Это — современное воплощение древней заповеди «Почитай отца твоего и мать твою».

Инновационные лекарства, роботизированная хирургия, мгновенные телемосты с лучшими специалистами мира — весь этот арсенал направлен на то, чтобы попытаться продлить ещё на несколько лет человеческую жизнь, избавить страдающего от мучительной боли.

Мой Израиль — это не сомнительная власть, не мусор на тротуарах и даже не высокие цены. Всё это — лишь наносная пена на поверхности моря, которую не надо игнорировать, можно и нужно убрать.

Но суть — в энергии этой земли. Вот уже несколько тысячелетий её называют Святой, ибо здесь, среди этих холмов и долин, под этим бесконечным небом, с необъяснимой ясностью ощущаешь Присутствие. Которое — в молчании у Стены и в крике чаек над Яффо, и в прохладе, веющей с Кинерета на закате.

Присутствие спрашивает с тихой, но неумолимой настойчивостью: «Кто ты? И зачем ты?»

И, вслушиваясь в этот беззвучный вопрос, начинаешь слышать ответ — в шелесте кипарисов, в гулком эхе своих шагов по древним камням, в биении собственного сердца, которое вдруг начинает стучать в такт с этим великим, таинственным ритмом вечности.

Наверно, у каждого свой Израиль. У меня именно такой и гораздо больший, о котором не стал писать, чтобы не утомлять многословием.