Довлатов в Израиле

Памяти Сергея Довлатова — писателя, который умел рассказывать о печальном так, что становилось смешно, а о смешном — так, что становилось грустно.

*****

В Израиль я приехал по приглашению человека, которого не знал. Подобные приглашения обладают несомненным преимуществом: близкого приходится благодарить, незнакомый освобождает тебя от этой обязанности.

В аэропорту имени Бен-Гуриона он встретил меня с картонной табличкой. Моя фамилия была написана на ней с двумя ошибками.

— Здесь ты наконец станешь самим собой, — сказал он вместо приветствия.

Я не успел спросить, кем же был до сих пор. Через несколько минут меня остановил таможенник.

— Цель приезда?

— Стать самим собой.

Таможенник уважительно посмотрел.

— Туризм или алия?

— Пока не решил, стоит ли быть собой здесь.

Чиновник вздохнул и поставил штамп.

Так началась моя новая жизнь.

При себе я имел финские носки, полуботинки, модный десять лет назад двубортный костюм, широкий кожаный ремень с массивной металлической пряжкой в виде звезды, утеплённую вельветовую куртку, голубую поплиновую рубашку. Имелась также зимняя шапка из искусственного меха. Как же без неё в Израиле.

Кроме этого добра я захватил шофёрские перчатки: короткие, плотно облегающие кисть, с отверстиями на тыльной стороне ладони и застёжкой у запястья.

В конце концов, русские писатели в Израиле могли и не понадобиться. Шофёры нужны всегда.

Не мог я расстаться и с фотографиями Рокки Марчиано, Луи Армстронга, Иосифа Бродского, моей любимой Джины.

В качестве напоминания об СССР захватил газету с тяжёлыми буквами «Правда».

Поселился я в Бат-Яме.

Не могу сказать, что выбрал Бат-Ям. В эмиграции вообще редко что-нибудь выбираешь. Скорее существует определённая сумма денег. Она постепенно выбирает за тебя страну, город, район, этаж и вид из окна.

Квартиру мне сдавал Фима Розенберг, пожилой одессит, проживший в Израиле десять лет.

Фима ненавидел климат, правительство, цены, арабов, религиозных и светских. Особенно раздражали его русские.

— Понаехали, — говорил он.

— Ты сам откуда?

— Из Одессы.

— Когда приехал?

— В восемьдесят третьем.

— А я?

— Вчера.

— Тогда объясни, где проходит граница между старожилом и понаехавшим?

— В девяносто втором, — не раздумывая ответил Фима.

Квартиру он показывал с достоинством человека, предлагающего недвижимость по меньшей мере на Французской Ривьере.

— Здесь салон.

Комната была маленькая.

— Здесь спальня.

Вторая оказалась ещё меньше.

— А отсюда море видно.

Я посмотрел в окно. Были видны кондиционеры соседнего дома.

— Где?

— Правее.

Я посмотрел правее.

— Ещё.

Пришлось высунуться из окна. Между двумя домами обнаружилась узкая синяя полоска.

— Видишь?

— Вижу.

— За море здесь доплачивают.

Работу мне нашли в русскоязычной газете.

Редактором был Туранович, бывший ленинградский инженер. В Советском Союзе он проектировал турбины. Здесь занялся общественным мнением. Перемена рода деятельности благотворно повлияла на него.

В первый день редактор сказал:

— Нужен талантливый человек.

Я несколько оживился.

— Желательно дисциплинированный.

Я снова успокоился.

— Писать можешь о чём угодно. У нас свободная страна.

— Отлично.

— Только религию лучше не трогать.

— Хорошо.

— И русских.

— Понятно.

— Сефардов тоже не надо. Ашкеназов тем более. Правых у нас половина читателей, левых — другая. Правительство желательно вообще не упоминать.

— О чём же писать?

Туранович удивился.

— Ты ведь писатель.

Потом подумал.

— Напиши что-нибудь о погоде.

— Без политики?

— Желательно.

Я написал о погоде.

На следующий день в редакцию пришло девять возмущённых писем. Один читатель утверждал, что жара является прямым следствием бездарной политики правительства. Другой возлагал ответственность на оппозицию. Третий сообщал, что при Бегине август был заметно прохладнее.

Туранович прочитал письма.

— Хороший материал.

— Почему?

— Реакция есть. Особенно прекрасная у господина Вассермана.

С ивритом дела обстояли хуже.

На русском я мог быть ироничным, раздражительным, уклончивым, иногда даже убедительным. На иврите всё внутреннее богатство сократилось до двух времён, нескольких предлогов и просьбы принести счёт.

Однажды я заказал кофе.

— Хазак о халаш? — спросил официант.

Я знал, что одно слово означает «сильный», другое — «слабый». Почему-то решил, что официант интересуется моим характером.

— По-разному, — честно сказал я.

Он посмотрел на меня и принёс чай.

Постепенно выяснилось, что на чужом языке человек действительно несколько меняется. Исчезают оттенки, намёки, возможность вовремя сострить либо солгать с необходимой убедительностью. Остаётся главное: паспорт, биография и глаголы в двух временах — настоящем и прошлом. 

Когда говорил по-русски меня порой считали язвительным и неприятным человеком. На иврите я производил впечатление серьёзного, спокойного интеллигента. Любопытно, что окружающим это нравилось.

Одна соседка даже сказала Фиме:

— Твой жилец очень сдержанный. Узнай, женат ли он и сколько зарабатывает.

Через полгода иврит улучшился.

Одновременно ухудшились мои отношения с некоторыми знакомыми.

Пока я говорил плохо, люди охотно прощали мне молчание. Когда научился выражать свои мысли, выяснилось, что молчание было одним из лучших моих качеств.

Моим соседом был Михаил Семёнович, который требовал называть себя Михаэлем Шимоновичем.

Советский Союз он ненавидел страстно и последовательно.

Утром сосед рассказывал о преступлениях коммунистов, после обеда — про Сталина, вечером — насчёт КГБ.

Однажды я спросил его:

— Вам не кажется, что Советский Союз всё ещё занимает слишком много места в вашей жизни?

Он обиделся.

— Я ненавижу эту страну!

После чего включил ОРТ.

В пятницу меня пригласили на семейный ужин.

Когда я пришёл, за столом сидело человек пятнадцать.

Все разговаривали одновременно.

— Это вся семья? — спросил я хозяина.

— Нет. Вся семья ещё не пришла.

Через полчаса людей стало двадцать семь.

Дети бегали между стульями. Женщины тихо беседовали о рецептах. Мужчины громко спорили о политике.

Один родственник был правым, другой — левым. Третий заявил, что все политики мерзавцы, а политика его совершенно не интересует.

Следующие сорок минут говорил исключительно он. Причём только о политике.

В какой-то момент из ванной послышался шум воды.

Хозяйка прислушалась.

— Йоси моется.

Я спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Ави быстрее.

Мне показалось, что это наиболее точное определение семьи из всех, какие приходилось слышать.

Семья начинается не с брака и даже не с рождения детей. Она возникает тогда, когда по шуму воды за стеной ты безошибочно определяешь, кто находится в душе.

За столом тем временем продолжался спор.

Через двадцать минут все кричали.

Через сорок — обнимались.

Ещё спустя час снова кричали.

Я спросил хозяина:

— Как вы всё это выдерживаете?

Он пожал плечами:

— Семья.

Произнёс это так, будто сообщил диагноз.

Позже разговор перешёл на деньги.

— Деньги не главное, — сказал хозяин.

У него была большая квартира, две машины и золотая цепь на шее.

Я заметил, что мысль о второстепенности денег особенно легко усваивается людьми, имеющими солидный счёт в банке.

Постепенно я привык к стране.

Научился платить муниципальный налог, ругаться с телефонной компанией, различать несколько сортов хумуса. Понял также: если израильтянин говорит «нет проблем», неприятность уже существует. Просто пока неизвестны её последствия. 

Самым трудным оказалось привыкнуть к режиму ожидания. 

Люди здесь всё время чего-нибудь ждали: войны, мира, нового правительства, дождя.

Особенно дождя.

Причём когда он наконец начинался, все немедленно жаловались.

Мне постепенно стало казаться, что некоторое количество абсурда необходимо любой нормальной жизни. Без него человек начинает искать смысл. Занятие опасное, особенно на Ближнем Востоке.

Однажды Туранович спросил:

— Скажи, ты вообще зачем приехал в Израиль?

Я задумался.

Можно было ответить: потому что там был ж..ом, а здесь хотелось быть евреем.

Хотелось моря и фруктов круглый год.

Но, думаю, главным было желание начать сначала.

Все эти объяснения звучали достаточно убедительно, чтобы вызывать подозрение.

— Не знаю, — ответил я.

Редактор неожиданно одобрительно кивнул.

— Верю. И понимаю.

Вечером я вышел к морю.

На набережной спорили двое пожилых мужчин.

Один говорил:

— С этим правительством страна скоро перестанет существовать.

Второй отвечал:

— Не из-за правительства. Из-за таких, как ты.

Оба выглядели здоровыми и энергичными.

Я немного послушал.

— Друзья, о чём вы спорите?

— О том, когда Израиль перестанет существовать. Ищем виновника.

— И сколько, по-вашему, ему осталось?

— Лет сорок есть, — неуверенно произнёс один.

— Тогда прогноз довольно благоприятный, — сказал я.

Оба посмотрели на меня с ненавистью.

И я неожиданно почувствовал удовлетворение.

Раньше, когда говорил глупость, окружающие делали скидку на нового репатрианта. Теперь скидок уже не было. Я постепенно становился своим.

Море было спокойным.

Дети ели мороженое. Из кафе доносилась восточная музыка. Пахло марихуаной. За соседним столиком ругались на иврите. Чуть дальше ещё громче спорили по-русски.

Я подумал, что ирония мало что меняет. Она не исправляет государство, не увеличивает зарплату, не возвращает молодость и совершенно бесполезна против августовской жары.

Но одно преимущество у неё всё-таки есть.

Ирония оставляет небольшое расстояние между человеком и его неприятностями. Можно находиться внутри беды, всё же наблюдая её со стороны.

Наверное, поэтому беззащитные люди так любят иронию. Другого оружия нам, как правило, не выдают.

Через несколько лет новые репатрианты стали спрашивать меня:

— Ну как здесь?

Я объяснял им про цены, налоги, работу, иврит, жару, квартиры.

Однажды молодой человек спросил:

— А люди как?

Я хотел ответить подробно. Потом услышал собственный голос:

— Нормальные. Только понаехавших много.

Я ничего не сказал. Не хотелось, чтобы Фима Розенберг мной гордился.

В тот вечер я снова вышел к морю. Чтобы увидеть его из окна, по-прежнему приходилось довольно далеко высовываться.

Море никуда не делось.

Внизу ругался таксист. Женщина на балконе объясняла мужу, что он неправильно развешивает бельё.

И я вдруг понял простую вещь.

Эмиграция заканчивается не тогда, когда ты выучил язык, получил права на машину или перестал переводить цены в прежнюю валюту.

Она заканчивается, когда человек больше не спрашивает себя, зачем сюда приехал.

Не потому, что нашёл ответ. Просто вопрос надоел.

Я закурил, хотя мне это категорически противопоказано.

Когда-то мне сказали, что в Израиле я наконец стану самим собой. Похоже, так и произошло.

Хотя я ожидал от себя большего. Впрочем, разочарование было умеренным.