Гершеле и рабби Нахман

Рассказывают, что однажды в Меджибоже Гершеле встретил молодого рабби Нахмана. Было ли это на самом деле или не было, никто не знает. Но оба тогда были живы, а Меджибож существовал. И свидетелей давно нет — так что история вполне достоверная.

— Кого ждёте, ребе?

— Никого.

Гершеле сел рядом.

— Тогда я пришёл как раз вовремя.

Нахман повернулся к нему.

— Ты Гершеле?

— Зависит от того, кто спрашивает. Если человек должен мне деньги — Гершеле. Если я ему — вы обознались.

— Говорят, ты смеёшься над цадиками.

— Никогда. Я смеюсь над людьми. Иногда потом, случайно, выясняется, что это был цадик.

— А над собой?

— Постоянно. Но здесь у меня большая конкуренция.

В глазах Нахмана мелькнула искра.

— Значит, ты не боишься показаться глупцом?

— Ребе, я потратил на эту репутацию лучшие годы.

— Я слышал, ты мудрый человек.

— Иногда.

— А когда именно?

— Обычно на следующий день после того, как сделал глупость.

Некоторое время оба молчали.

— Знаешь, Гершеле, главное — никогда не отчаиваться. В мире вообще нет отчаяния. И заодно ничего не бояться.

— Ребе, вы давно разговаривали с моим кредитором?

— Нет.

— Познакомить?

— Зачем?

— Пять минут с ним — и вы измените своё мнение.

Нахман покачал головой.

— А он всё ещё даёт тебе в долг?

— Иногда.

— Значит, из нас троих именно твой кредитор больше всех верит, что человек способен измениться.

Гершеле прищурился.

— Нечестно, ребе.

— Что?

— Цадик не должен отбирать хлеб у шута.

Они снова замолчали.

— Иногда человеку нужно уйти далеко, — сказал Нахман, — чтобы найти то, что совсем рядом.

— Это потому, что он плохо искал.

— Не обязательно. Дорога меняет человека.

— Безусловно. Особенно если идти пешком.

— Я говорю о душе.

— А я о ногах. Душу после сорока вёрст я не видел, а ноги видел.

На этот раз Нахман не удержался.

— Ты всё понимаешь буквально.

— Нет. Буквально я понимаю только трактирщиков. Если трактирщик говорит «три гроша», скрытого смысла там обычно нет.

— А если цадик говорит «три гроша»?

— Тогда надо выяснить, не буду ли я должен ему пять.

— Ты слишком много мудрствуешь. Иногда простота выше мудрости.

— Значит, у дурака есть надежда?

— Есть.

— Прекрасно. Осталось выяснить, зачем тогда он столько лет учился.

Нахман выдержал небольшую паузу.

— Человеку не обязательно знать великие молитвы. Если не может молиться — пусть скажет Всевышнему хотя бы одно настоящее слово.

— Какое?

— Какое идёт из сердца.

Гершеле задумался.

— «Помоги».

— Всевышнему?

— Сначала жене. У неё, конечно, меньше чудес, зато она точно знает, куда я положил свои носки.

Реб Нахман тяжело вздохнул.

— Ребе, что вы так вздыхаете? Вы знаете будущее?

— Я увидел, что тысячи евреев отправятся ко мне.

— Тогда сначала спрошу, кормите ли вы.

— Меня уже не будет в живых.

— Тогда придётся за свой счёт. Вот это вера! 

Гершеле задумался.

— И куда они приедут?

— К моей могиле, в Умань.

— Тысячи?

— Десятки тысяч. Перед Рош а-Шана. Из разных стран. Даже из Земли Израиля.

Весёлое выражение исчезло с лица Гершеле.

— Там будут жить евреи?

— Много. И в Иерусалиме.

— И всё-таки они поедут из Иерусалима к вашей могиле?

— Похоже на то.

Гершеле несколько секунд пытался осмыслить услышанное.

— Подождите. Две тысячи лет мы просим: «В будущем году в Иерусалиме». Всевышний наконец говорит: «Хорошо». Мы оказываемся в Иерусалиме — и оттуда едем в Умань?

— Да.

— Теперь я понимаю, почему Он так долго сомневался в евреях.

Нахман оценил шутку.

— Может, они будут искать там что-то важное на моей могиле.

— Вас?

— Нет. Себя.

— И найдут?

— Не все.

— И что делать тем, кто не найдёт

— Приехать поискать на следующий год. Пойми, Гершеле! Я хочу, чтобы человек приблизился к Богу. Если дорога к моей могиле поможет ему перестать отчаиваться, помолиться, раскаяться, стать лучше — пусть приходит.

— А если он доберётся только до могилы?

— Тогда он добрался только до могилы, себя пусть поищет в другом месте.

Тут Гершеле задумался всерьёз.

— Ребе, если Бог везде — зачем ездить к цадику?

— Чтобы узнать, что Бог везде.

— Нельзя узнать это дома?

— Можно.

— Тогда зачем ехать?

— Потому что дома ты этого не заметишь.

Гершеле открыл рот, но передумал.

— Что случилось?

— Ничего. Впервые за сегодняшний день решил сэкономить слова.

— Значит, чудеса уже начались.

— Не торопитесь, ребе. До вечера ещё далеко.

После этого некоторое время слышно было только дорогу. Потом Гершеле спросил:

— А вы сами где хотели бы лежать?

Нахман повернулся на восток.

— Сердце еврея тянется к Земле Израиля.

— Даже после смерти?

— Иногда особенно после смерти.

Гершеле тоже посмотрел на восток.

— Странно получается. Человек всю жизнь мечтает об Иерусалиме, оказывается похоронен в Умани, а потом из Иерусалима к нему едут евреи.

— У Всевышнего иногда странные пути.

— Странные? У нас в Меджибоже извозчика за такой маршрут побили бы.

Нахман только покачал головой.

— А может, человеку действительно нужно пройти очень длинную дорогу, чтобы понять простую вещь.

— Какую?

— Что Бога не нужно искать за тысячу вёрст. Начни отсюда.

Он коснулся груди. Гершеле машинально повторил его движение.

— Здесь?

— Здесь. Совсем рядом.

— Тогда почему дорога такая длинная?

— Потому что это самое большое расстояние, которое приходится пройти человеку: от головы до сердца.

На этот раз Гершеле не нашёлся сразу.

— А если человек всё-таки заблудится?

— Начнёт сначала.

— А если снова?

— Снова начнёт.

— И сколько раз?

— Сколько понадобится.

— И никогда не отчаиваться?

— Никогда.

Гершеле вздохнул.

— Хорошо устроились вы, цадики. На любой неудачный путь у вас есть ещё один путь.

— А у тебя?

— А у меня есть трактир.

На лице Нахмана снова появилось то выражение, с которого начался их разговор.

Гершеле поднялся и отряхнул кафтан.

— Всё, ребе, пойду домой.

— Нашёл дорогу?

— Нет. Но теперь понимаю: если заблудиться одному — ты дурак, а если толпой — паломник.

Он сделал несколько шагов и обернулся.

— Ребе!

— Что?

— Я всё-таки понял, зачем через двести лет люди поедут к вам в Умань.

— Зачем?

— Чтобы услышать, что ехать никуда не надо.

Нахман ничего не сказал.

— А ты понял это, не съездив.

— Вот поэтому, ребе, я Гершеле.

И пошёл Гершеле домой. Правда, по дороге зашёл в трактир. Потому что душа может искать Бога где угодно, а ужин желательно искать там, где его подают.