Я сидел в своей квартире на Кони-Айленде, пил чай с ромашкой — лучшее лекарство от плохих новостей. На меня травяной чай действует как молитва, только в одноразовом пакетике.
Статья называлась: «Мой сын потерял друзей. Еврейские дети вынуждены покидать школы Нью-Йорка».
Я подумал: «Ведь и я терял друзей. Правда, только воображаемых, реальных, слава Богу, у меня почти никогда не было».
В статье сообщалось, что после нападения ХАМАСа 7 октября 2023 года многие еврейские семьи забрали детей из государственных школ.
Один отец рассказал, что детям показывают видеоролики, в которых утверждается, будто Израиль морил голодом палестинских девочек.
А мальчики? Или они уже были заняты в следующем эпизоде — пять минут притворяться мёртвыми. У режиссёра всё шло по расписанию: девочкам — голодать, мальчикам — лежать неподвижно.
Никакого контекста. Никакой предварительной проверки. Я подумал: «Это как если бы после фильма о распятии Христа учительница раздала всем еврейским детям бланки: “Укажите, где вы находились в день казни”. Мне было девять, и я честно написал: «У меня алиби. Я ещё не родился». Учительница где-то записала: «Алиби принято. Коллективная ответственность остаётся».
Одна еврейская мамочка сказала, что всё быстро меняется и давление на детей усиливается. Я знаю это чувство. У меня так же развивались отношения с первой женой. Сначала она говорила: «Ты забавный». Потом: «Ты забавный, но я забираю детей и подаю на алименты».
Я отложил газету и вдруг почувствовал запах мела. Не спрашивайте почему. Возможно, это была галлюцинация. Возможно, сосед снова готовил что-то странное. Но я мгновенно перенёсся в пятый класс одной бруклинской школы — той самой, из которой сейчас забирают детей.
Когда я учился там, всё было по-другому. Точнее, всё было точно так же, только без интернета.
Я был маленьким, темноволосым и единственным ребёнком в классе, который знал рецепт фаршированной рыбы, но не знал, что такое лакросс. Это создавало определённые трудности.
Мой лучший друг тоже был евреем. Вместе мы составляли всю еврейскую фракцию класса: двое из тридцати. По численности — явное меньшинство, зато по уровню ОРЗ — подавляющее большинство. Мы даже гордились: хоть в чём-то мы лидировали.
Антисемитизм в той школе проявлялся не слишком явно. Например, на уроках истории нам рассказывали, что Древний Египет был великой цивилизацией, но пирамиды, скорее всего, построили евреи, потому что они «любят работать в коллективе, жаловаться на условия труда и создавать профсоюзы».
На уроках литературы мы читали Диккенса. В одном из его рассказов фигурировал еврей. Учительница сказала: «Он жадный и хитрый — прямо как директор банка на Уолл-стрит». Потом посмотрела на меня, будто ждала, что я признаюсь, куда спрятал проценты по её ипотеке.
Мы не понимали. Мы были детьми. Нам казалось, что «жадный и хитрый» — это комплимент: так описывали наших дедушек, которые умудрялись покупать хлеб со скидкой десять процентов в 1943 году.
Самый абсурдный случай произошёл на Хэллоуин. Школа устроила конкурс костюмов. Я решил нарядиться Моисеем. Мама сшила мне балахон из старой простыни и приклеила бороду из ваты. Я вышел на сцену, поднял руки, словно раздвигал Красное море, и тут директор подошёл ко мне и сказал:
«Молодой человек, можно без библейских героев?»
— Но я же еврей.
Он посмотрел на меня и ответил:
— Это не оправдание. Ты мог быть викингом, как все нормальные дети.
В тот момент я понял: антисемитизм — это не только когда тебя бьют. Иногда тебя просто просят быть викингом, хотя ты родился в Бруклине, а бабушка готовит рыбу на Рош А-Шана.
Потом был инцидент с рождественским спектаклем. Меня не взяли на роль мужа Марии, потому что, по словам режиссёра, «ты меньше всех на него похож». Мне предложили роль осла. Я согласился: это была единственная роль, где можно было кого-то укусить или лягнуть копытом.
Но даже тут я умудрился всё испортить. Во время сцены рождения младенца я чихнул, и мой хвост отвалился. Все засмеялись. Учительница сказала:
— Вот видите, типичное еврейское поведение — чихать на святое.
Я не был уверен, что чиханием можно осквернить святое, но решил не спорить. На всякий случай извинился перед Иосифом: он, кажется, был единственным, кто понимал, что у меня просто аллергия на старый реквизит.
Кульминация наступила, когда нас повели в церковный приход. Священник рассказывал о доброте и любви к ближнему. Я поднял руку:
— А евреи — это ближние?
Он замялся.
— Ну, в некотором роде. Но они… они распяли Христа.
— Я не распинал. Мне тогда было минус две тысячи лет, — и я снова напомнил об алиби.
Священник посмотрел на меня так, будто я только что признался в краже его любимой кадильницы.
Дома я рассказал об этом маме. Она сказала:
— Не обращай внимания. Они просто завидуют, потому что только мы умеем варить хороший бульон.
Я вернулся к статье.
Одна женщина рассказала, что от её сына отвернулись близкие друзья. Те больше не разговаривали с евреями и даже не хотели с ними здороваться за руку. Администрация школы, по её словам, просто игнорировала происходящее.
Я подумал: «Это как если весь класс перестал с тобой разговаривать. Сначала кажется, что ты потерял друзей, а потом выясняется, что больше никто не просит одолжить деньги, списать домашнее задание или помочь с переездом. К концу года ты уже не изгой, а единственный отличник с накоплениями и здоровой спиной».
Согласно отчёту объединения еврейских учителей, в школах Нью-Йорка произошло не менее 250 антисемитских инцидентов. Двести пятьдесят — это много, но раньше у меня столько было за неделю. Правда, большинство из них я устраивал сам себе. Я сначала обижался, потом бойкотировал себя, а мириться было некому — я не доверял себе даже в роли посредника.
За последние три года число еврейских семей, ищущих детям другую школу, удвоилось, а возможно, утроилось. Раньше родители не спрашивали, насколько школа доброжелательна к еврейским ученикам.
Я подумал: «Раньше я тоже не спрашивал, насколько благоприятна для меня жизнь. Потом я женился, и вопрос отпал сам собой».
Я отложил газету. Чай остыл. За окном шумел Нью-Йорк — город, где еврейские семьи выбирают школу с такой же тщательностью, как я выбираю ресторан, читая отзывы людей, которые вышли оттуда без поноса.
Кстати, выяснилось, что сына дразнят в школе. Но не за еврейское имя, а за азиатскую внешность. Я позвонил директору:
— Это антисемитизм?
— Нет, — сказал он. — Это расизм.
— А если он и еврей, и азиат?
Директор помолчал.
— Тогда я вам сочувствую.
Ну что же. Остаётся домашнее обучение. Я стану учителем, директором и школьным психологом. Если сыну что-то не понравится, он сможет пожаловаться директору. То есть мне.
