Пыль в Шуджаийе ложилась как-то иначе: она не опускалась, а висела, подхваченная полуденным светом и превращённая им в стену, которую нельзя ни потрогать, ни оттолкнуть. Войдёшь в неё — и окажешься в тёплой, затхлой духоте с привкусом ржавчины и извести, где дышать — всё равно что пить воду из лужи южного дождя.
Пыль вязко и терпко садилась на губы, запёкшиеся коростой, оседала на ресницах солёными стружками, а на пропитанной застывшим потом одежде превращалась в серовато-белый панцирь, похожий на пыльцу с крыльев мотылька.
Трое двигались в этой пыли уже несколько дней. Они прятались, ждали, слушали и осторожно выходили. Они искали людей с касками и старались не попасться тем, у кого их не было.
Имена друг друга они знали, но редко произносили. Среди развалин имя не могло ни укрыть, ни указать дорогу домой. Оно было связано с прежней жизнью: с номерами домов, уютом освещённых окон и матерью, делающей ужин на кухне в тот синий вечерний час, когда за окном сгущаются сумерки, а всё в доме кажется вечным. Но в этом проклятом городе всё было наоборот.
Из вечного здесь оставалась только смертельная опасность, разлитая в воздухе, словно пары бензина в закрытом гараже: невидимая, едкая, готовая вспыхнуть от малейшей искры.
У идущего впереди под кожей остро выступали лопатки — два сложенных крыла. На пятке засохла кровь; при каждом шаге повязка тонко, почти неслышно поскрипывала.
Тот, что шёл посередине, был выше остальных. Порой он сгибался, как согнутое, но не сломанное ветром дерево. В руке он держал палку, к которой был привязан кусок белой ткани.
Тот, кто шёл позади, двигался медленнее всех: он всё время слушал. За эти дни слух стал для него чуть ли не проклятием. Он казалось , что он слышит, как танки перемалывают гусеницами щебень, как пули разрывают воздух, как где-то воет женщина. А может, это был ветер, залетевший в пустой оконный проём.
Друзья по несчастью почти не разговаривали. Разговор отнимал силы, выдавал их место, требовал ответа на вопрос: как такое вообще могло произойти с ними, со всеми нами?
Они на мгновение встречались взглядами — каждый проверял, вся ли стая ещё в сборе, не отстал ли кто.
Пять дней назад над ними начался бой.
Сначала глухо ударило, потом зачастили выстрелы. Где-то рядом залаяла собака — новый звук, которого раньше не было. Её лай усилился, но после выстрела резко оборвался. А потом началась канонада — непрерывный грохот пробивал локти, прикрывавшие голову.
Похищенные вжались в пол и тихо ждали, когда всё закончится.
Дом над ними вдруг стал очень тихим. В этой тишине им почудился то ли плач, то ли стон: он сочился из трещин в стене, падал с потолка. Нельзя было понять, откуда он доносится. Тишина — это шанс на спасение, решили они.
Они поднялись из темноты пыльного мешка и вышли наружу.
Наверху их встретил приглушённый вечерний свет. После долгой темноты даже этот пыльный полумрак резал глаза. Сквозь проломы открывались комнаты: опрокинутый стол, кровать с перекошенным изголовьем, осколки посуды среди бетонной крошки.
На стене и на ткани, испачканной едой, вырвавшиеся из ада тьмы оставили: «Помогите. Трое заложников». Рядом написали SOS. Красный порошок паприки отчётливо проступал на белом. Надписи вышли неровными, но их можно было прочесть. Их надо было прочесть. И самое главное — поверить им.
Трое двигались по улицам, прятались, снова выходили. Они видели беспилотник, который зависал над их надписями.
Ребята не знали, видят ли их. Они могли только смотреть вверх, на маленькую точку, и верить, что она станет чьим-то взглядом.
*****
Солдат в каске, который шёл впереди, замер, присел и сделал знак рукой. Те, кто шёл за ним, остановились.
Возле стены стояли синие бочки. В любом другом месте на них бы не обратили внимания. Но здесь любой предмет мог стать смертельной ловушкой. И даже мольба о спасении на иврите могла быть приманкой.
Солдаты знали, что смерть может выйти из любой двери. Неожиданно появиться в виде старика, женщины и даже ребёнка.
Опасность уже не раз выскакивала из узких проходов, появлялась в окнах, таилась в неподвижных комнатах.
Солдаты двигались среди серых стен: затвор взведён, рычажок предохранителя в положении «одиночная стрельба». Танк стоял неподвижно, но его ровный тяжёлый гул проходил сквозь стены и отдавался в груди, словно здесь работала целая бригада строителей.
И тогда в просвете между домами появились трое.
На них не было рубашек под которыми можно спрятать взрывчатку. Один держал белую ткань на палке. Они шли навстречу людям, которых искали вот уже пять дней.
С позиции, откуда улица просматривалась плохо, фигуры показались солдату угрозой. Они увидели движение, поднятые руки, белое пятно. Своих здесь не могло быть по определению, а если это не свои, тогда чужие, а значит — враги.
Всё сжалось до одного мгновения. Воспалённое сознание, усиленное бессонницей, и разрешение стрелять при малейшей опасности сработали быстрее мысли. Выстрелы разорвали плотный воздух. Белое полотно взлетело и на мгновение задержалось, как птица, забывшая, куда лететь.
Двое упали. Третий успел скрыться за стеной.
Он добрался до укрытия. Там было темно, как на дне колодца. Он сел на корточки, уткнулся лицом в колени, закрыл уши руками. Но шум не уходил. Он не мог поверить. Это же точно были свои. Свои! Свои!
Так прошло минут пятнадцать.
Для него — вечность, для солдат — несколько вдохов между выстрелами. Потом он переборол свой страх и закричал на иврите:
— Помогите! В меня стреляют!
Ему приказали выйти. Третий слышал приказ командира не стрелять.
Он вышел с поднятыми руками и шагнул навстречу тем, кого искал, ведь он поверил, что его узнали, что всё закончилось. А может, бывший заложнико уже не различал лиц — только яркий проём впереди и стволы, направленные на него.
Но на беду, как назло, из-за рёва железной машины солдаты, находившиеся поодаль, не услышали приказа.
Они увидели движение в проёме — и снова выстрелили. Это что? Желание убивать? Страх? Глупость? Неопытность? Всё вместе?
Третий успел сделать несколько шагов навстречу. Потом упал лицом вниз. Когда выстрелы стихли, стало ясно: всё решилось в ту короткую секунду, после которой уже ничего нельзя изменить.
Остались белая ткань в пыли, убитый своими заложник, которого должны были спасти, тяжёлый гул танка и солдаты, которые думали, что защищают друг друга.
Позже в доме нашли камеру на погибшей собаке. На записи не было видно заложников — только слышались их голоса. Крик о помощи, записанный за несколько дней до гибели. Но голос из прошлого не мог остановить пулю, выпущенную в настоящем.
*****
У каждого из троих остался дом, где его ждали…
Йотам играл на барабанах в рок-группе и мечтал стать музыкантом. Его мать старалась не возвращаться мыслями к последним минутам сына. Она вспоминала его смех, музыку, его смелость: после долгого плена он сумел бежать и продолжал искать дорогу домой. Мысль «а если бы» вновь и вновь приводила бы её к тому дню. Поэтому она говорила о Йотаме таким, каким помнила его: живым.
Когда Ави увидел надпись на стене, он узнал почерк Алона. Отец верил, что его сын придумал побег и повёл остальных через развалины, к своим. После похорон Ави постоянно возвращался к прекрасной мечте: Алон входит в дом, обнимает его, подходит к столу, где его ждёт пир, ведь возвращение сына — самый большой праздник.
Самер работал вместе с отцом Фуадом, любил мотоциклы, собирался жениться. По обычаю бедуинов он строил дом рядом с отцовским. Дом, в котором ещё не успела начаться его семейная жизнь. Фуад говорил, что теперь не может спать. Ему кажется, что его сын где-то рядом и нуждается в помощи.
Когда отцы Алона и Самера встретились, они обнялись и заплакали. Ави рассказал о несостоявшемся празднике. Фуад ответил, что ничего нельзя вернуть, остаётся принять и попытаться жить дальше. Они не могли утешить друг друга. Но каждый из них точно знал, что чувствует другой.
А на стене разрушенного дома в квартале Шуджаийе ещё какое-то время оставалась надпись на иврите.
