Никто не знает, когда человек впервые заиграл и запел, и, скорее всего, никогда не узнает. Музыка вообще оказалась крайне неудобным предметом для археологии: каменный топор можно выкопать через сто тысяч лет, кость — через сорок тысяч, а попробуйте найти песню.
Голос исчезает вместе с человеком, хлопки в ладоши не оставляют культурного слоя, а от первобытного танца, каким бы зажигательным он ни был, остаётся лишь наше представление о нём.
Говорить, что музыку однажды «изобрели», не совсем правильно. Вряд ли какой-нибудь первобытный человек ударил палкой по голове ближнего, задумчиво прислушался и сообщил соплеменникам, что отныне по пятницам у них культурная программа.
Музыка проявлялась постепенно, задолго до первых инструментов. Люди научились различать высоту звука, чувствовать ритм, повторять услышанное, управлять голосом, двигаться вместе с другими и каким-то образом понимать эмоциональное состояние человека ещё до того, как он успел объяснить его словами.
Самые древние бесспорные музыкальные инструменты, известные сегодня, найдены в пещерах на юге Германии. Это флейты из костей птиц и мамонтовой кости возрастом более 35 тысяч лет. Некоторые связанные с ними археологические слои приближаются к сорока тысячам лет. И это уже довольно сложные изделия. Особенно если учесть, что мамонтовая кость не продаётся готовыми трубочками с отверстиями: её нужно обработать, придать форму, соединить части и заранее понимать, что в результате должен получиться музыкальный инструмент, а не просто испорченная кость мамонта.
Значит, к этому времени музыка уже существовала как вполне осмысленная человеческая деятельность. Но насколько раньше она появилась, мы не знаем.
Есть ещё знаменитая кость из словенской пещеры Дивье-Бабе, значительно более древняя и связанная с неандертальцами. В ней имеются отверстия, напоминающие отверстия флейты, и вокруг них уже много лет идёт спор. Одни исследователи считают их сделанными намеренно, другие подозревают, что музыкантом было животное, оставившее следы зубов. Поэтому записывать неандертальцев в первые флейтисты пока рано, хотя сама возможность существования у них каких-то музыкальных форм вовсе не выглядит невероятной.
Тем более что флейта для музыки совершенно не обязательна. Главный инструмент человек всегда носил при себе — свой голос.
Существует интересная гипотеза: в глубокой древности вообще не было привычного нам разделения на речь и музыку. Была некая промежуточная система общения, в которой голос, интонация, жест, мимика, движение и ритм работали вместе.
Представим, что наш далёкий предок увидел за деревом льва. Современному человеку достаточно сказать: «Осторожно, за деревом лев». Но для этого необходимы слова «лев» и «дерево», грамматика, определённый порядок слов и, желательно, собеседник, который знает тот же язык.
У нашего предка всего этого могло ещё не быть. Зато он мог вскрикнуть, резко изменить высоту голоса, показать рукой, отступить назад и сделать такое выражение лица, после которого выяснять грамматические подробности уже никому не хотелось.
Получалась коммуникация, в которой значение передавалось не столько словами, сколько звуком и пантомимой.
В сущности, остатками этой древней системы мы пользуемся до сих пор. Попробуйте произнести одно и то же слово «иди» как приказ, просьбу, угрозу, раздражённое замечание или приглашение любимого человека. Слово останется тем же, а смысл изменится настолько, что в одном случае человек уйдёт, а в другом останется до утра. Мелодия голоса, интонация несут определяющее значение, а не сочетание букв.
Возможно даже, что язык и музыка имеют общий источник и только позднее разделили функции.
Язык постепенно специализировался на точной информации, музыка сохранила способность передавать состояние, эмоцию и отношение. Язык точно сообщает: «Мамонт находится возле реки». Музыка хуже дружит с географией, зато она может довольно убедительно объяснить, что мы по этому поводу чувствуем.
Одна из старейших и до сих пор обсуждаемых гипотез связывает развитие музыкальных способностей с выбором партнёра. В природе это совершенно обычная история: птицы часами исполняют сложнейшие песни не из любви к высокому искусству. Публика у них небольшая, но самая важная.
Сложная вокализация может служить демонстрацией сразу нескольких качеств: хорошего контроля дыхания, памяти, координации, способности воспроизводить трудные звуковые последовательности и общего физического состояния.
Возможно, нечто подобное происходило и у человеческих предков. Тот, кто лучше владел голосом, ритмом и движением, производил большее впечатление на потенциального партнёра, а значит, его музыкальные способности получали некоторый эволюционный шанс на продолжение. Ведь неслучайно многие люди, особенно молодые, до сих пор боготворят своих музыкальных кумиров.
Если это так, происхождение искусства выглядит несколько менее возвышенно, чем хотелось бы искусствоведам. Мужчина ещё не построил город, не принёс добычу, не защитил свою женщину, но уже пытался эффектно выступить перед понравившейся «самкой». И наоборот. Девушка ещё не сварила кашу, не подмела пещеру, не родила детей, но взяла такую ноту и так вильнула бёдрами, что «самец» готов на всё, даже поделиться мамонтом, хотя до изобретения брачного договора оставалось ещё тысяч сорок лет.
За десятки тысяч лет техническая сторона процесса заметно изменилась, а мотивация — не всегда.
Однако объяснить любовью всю музыку трудно. Колыбельная, похоронный плач или коллективная боевая песня явно возникли не только для того, чтобы кто-нибудь оценил исполнителя и согласился продолжить знакомство.
Для небольшого человеческого сообщества способность держаться вместе была вопросом выживания. Нужно было вместе охотиться, защищаться, делиться пищей, заботиться о детях и каким-то образом годами сосуществовать с одними и теми же людьми. Последнее, как показывает вся последующая человеческая история требует очень серьёзного подхода.
И тут совместный ритм обладает удивительным свойством. Несколько человек начинают одновременно хлопать, топать, двигаться и издавать одинаковые звуки — и довольно быстро множество отдельных тел превращается в нечто похожее на единый организм. Современные эксперименты подтверждают, что синхронное движение и совместное музицирование способны усиливать чувство принадлежности, взаимное доверие и готовность сотрудничать.
Древнейшая музыка совсем не была похожа на концерт классической музыки, а вот на рок-концерт вполне. Скорее всего, не существовало ни исполнителя на сцене, ни публики, ни человека в третьем ряду, которому обязательно понадобилось кашлянуть в самый тихий момент или судорожно пытаться выключить мобильник. Люди двигались, пели, хлопали и отбивали ритм, а музыка существовала внутри общего действия.
В этом смысле танец и музыка, скорее всего, первоначально вообще не были разными занятиями. Разделить их мы смогли гораздо позднее, когда цивилизация стала достаточно сложной, чтобы один человек танцевал, второй играл, а остальные покупали билеты.
Есть ещё одна гипотеза, пожалуй, одна из самых красивых. Человеческий ребёнок в отличие от животных появляется на свет беспомощным и ещё очень долго зависит от взрослых. При этом разговаривать с ним обычным способом совершенно бессмысленно. Объяснять двухмесячному младенцу семейное положение или планы на урожай можно только в одностороннем порядке.
Зато взрослые во всех культурах почти всегда автоматически меняют голос, когда обращаются к ребёнку. Они повышают тон, растягивают гласные, повторяют звуки, подчёркивают ритм и преувеличивают интонацию. Серьёзный взрослый человек, который минуту назад обсуждал войну в Иране и повышение цен на бензин, склоняется над младенцем и внезапно начинает умиляться: «Ну кто у нас такой ма-а-а-аленький?»
Его речь становится песней.
Для младенца это имеет огромное значение. Слов он ещё не понимает, зато реагирует на высоту голоса, повторение, ритм и эмоциональную окраску. Так взрослый может успокоить ребёнка, привлечь его внимание и поддерживать эмоциональный контакт.
Возможно, одна из дорог к музыке начиналась именно здесь: от взгляда и жеста к интонации, от интонации к повторению, от повторения к ритму, а от ритма — к мелодии.
Колыбельные существуют в самых разных культурах мира. Конечно, это не доказывает, что первой песней человечества была именно колыбельная, но сама мысль выглядит вполне правдоподобно: возможно, человек впервые начал петь не ради искусства, войны или любви, а потому, что ребёнок никак не хотел заснуть.
Есть ещё одна возможность. Когда человек говорит спокойно, его голос сравнительно ровный. Но стоит его напугать, рассердить, обрадовать или влюбить, как речь немедленно начинает вести себя гораздо музыкальнее: меняется высота голоса, расширяется диапазон, появляются повторения, ускорения, замедления и акценты.
Крик страха, плач, любовный призыв и боевой вопль находятся значительно ближе к пению, чем спокойная просьба передать соль.
Отсюда возникла гипотеза, что музыка могла постепенно развиться из эмоционально усиленной речи. Хотя возможен и обратный путь: древняя мелодическая коммуникация появилась раньше полноценного языка, а позднее из неё выделилась речь.
Выбрать между этими вариантами непросто. Записей палеолитических разговоров по понятным причинам сохранилось немного.
А откуда взялся ритм?
Возможно, для этого вообще не нужно смотреть дальше собственного тела.
Человек ходит на двух ногах, и ходьба сама создаёт повторяющееся действия: левая — правая, левая — правая. Бег создаёт другой ритм. Удары камнем — третий. Если несколько человек вместе тащат тяжёлую тушу, движения приходится согласовывать.
Ритм постоянно возникает из движения.
Поэтому первым ударным инструментом, скорее всего, был сам человек: ладони, ступни, голос, возможно, удары по телу. Затем появились камни, палки, полые куски дерева, кожа и другие материалы, большая часть которых археологически почти невидима, потому что дерево и кожа за десятки тысяч лет обычно исчезают.
Отсюда возникает ещё одна причина, по которой найденные костяные флейты не могут обозначать начало музыки. Флейта сохранилась именно потому, что сделана из кости. Барабан, которому было столько же лет, имел гораздо меньше шансов дождаться археолога.
Коллективная музыка могла иметь ещё одну весьма практическую функцию — демонстрацию силы. Вспомните хаку новозеландских маори.
Один кричащий человек может произвести впечатление. Двадцать человек, которые одновременно двигаются и кричат в одном ритме, производят совсем другое.
Такой хор сообщает соседям не просто: «Нас много», а нечто значительно более важное: «Нас много, и мы способны действовать решительно и согласованно».
Похоже, отсюда идут очень древние формы боевых песен, коллективных танцев и ритуальных хоров. И этот механизм никуда не исчез. Военные марши, религиозные песнопения, государственные гимны и футбольные кричалки работают по удивительно похожему принципу: множество отдельных людей на несколько минут начинает дышать, двигаться и звучать как единое целое.
В этом отношении футбольный стадион, возможно, даёт нам больше информации о палеолите, чем хотелось бы думать.
А что, если музыка вообще появилась случайно?
Существует и менее романтическая версия: музыка могла первоначально не иметь отдельной эволюционной функции. Мозг развивал способности, необходимые для речи, распознавания звуков, эмоций, памяти, координации движений и предсказания событий, а человек позднее обнаружил, что всеми этими системами можно пользоваться одновременно и получать от этого огромное удовольствие.
Получилось нечто вроде чрезвычайно удачного десерта для мозга.
Однако у этой версии есть проблема: музыка широко распространена среди человеческих культур, появляется очень рано у детей и тесно связана с важнейшими социальными событиями — рождением, взрослением, браком, войной, религиозными ритуалами и смертью. Поэтому сегодня гораздо разумнее предполагать, что происхождение музыки невозможно объяснить одной причиной.
Почему музыка доставляет удовольствие?
Здесь мы знаем уже несколько больше, потому что современный мозг, в отличие от палеолитического, можно исследовать.
Мозг постоянно пытается угадать, что произойдёт дальше, а музыка виртуозно играет с этим свойством.
Стоит услышать несколько звуков — «та-та-та…» — и мозг уже ожидает продолжения. Музыкант может дать именно тот звук, которого мы ждём, немного задержать его или обмануть ожидание и предложить другой. Если музыка совершенно хаотична, мозгу трудно найти закономерность; если абсолютно предсказуема, ему становится скучно. Поэтому значительная часть музыкального удовольствия рождается где-то между порядком и неожиданностью.
Хорошая музыка создаёт правила, заставляет нас их усвоить, а потом время от времени сама же их нарушает. В человеческих отношениях подобное поведение нередко раздражает, а в музыке доставляет удовольствие.
Но это объясняет прежде всего то, почему музыка действует на нас сейчас, а не то, почему она когда-то появилась.
Так что же было первой музыкой?
Мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем. Но наиболее правдоподобная картина выглядит примерно так.
У наших далёких предков уже существовала богатая эмоциональная вокализация. Они всё лучше управляли голосом и дыханием, их движения создавали ритм, родители мелодически общались с детьми, совместная работа требовала синхронизации, коллективные звуки помогали группе ощущать себя единым целым, а хороший голос и чувство ритма вполне могли заодно повышать привлекательность исполнителя.
Постепенно из этого древнего сплава голоса, жеста, движения, эмоции и ритма выросли две удивительные человеческие системы — язык и музыка.
Язык оказался незаменим, когда нужно сообщить: «Мы потеряли человека».
Музыка оказалась способна сделать другое — заставить сотню людей одновременно почувствовать эту потерю, причём иногда вообще без слов.
Поэтому искать единственную причину возникновения музыки, вероятно, бессмысленно. Она могла помогать матери успокаивать ребёнка, влюблённому привлекать партнёра, охотникам чувствовать себя группой, воинам пугать противника, а всему племени вместе переживать страх, радость, потерю ближнего.
И найденная флейта возрастом около сорока тысяч лет вовсе не означает, что именно тогда человек открыл для себя музыку. Она означает только одно: к этому времени он наконец сделал инструмент, который оказался долговечнее музыканта.
Всё, что было раньше, — песни, хлопки, танцы, удары палками, первые любовные серенады, — исчезло вместе с исполнителями. Истории досталась флейта. Всё остальное приходится додумывать.
Флейта пережила музыканта, а песня исчезла вместе с его голосом. И вполне возможно, что к тому времени, когда человек впервые проделал отверстия в кости и извлёк из неё мелодию, за его спиной были уже тысячи поколений, которые пели, танцевали и отбивали ритм, не оставив нам ни единого звука.
Сайт Рами Юдовина 