Представьте: город, выстроенный по воле гениального и безумного царя на болотах, город линейной перспективы, гранитных набережных и точных математических расчетов, — и вдруг в самом его сердце многотысячная очередь. Люди стоят по пять часов. Не за хлебом и не за билетом в Императорский театр. А за возможностью приложиться губами к стеклянному саркофагу, в котором покоится набор костей, принадлежащих, если верить продюсерам мощей, святому IV века.
В чем здесь главный абсурд? Нет, не в вере. Вера — штука интимная, и лезть в нее с меркой просвещенного скепсиса так же глупо, как измерять температуру любви термометром. Абсурд в декорациях. Петербург — это город, который с самого рождения кричал: «Я — Европа! Я — разум! Я — торжество инженерной мысли над хаосом природы!» — и вдруг этот город, вычерченный по лекалам Витрувия, устраивает средневековый религиозный флешмоб с мощами, которые, между прочим, могли быть привезены из Византии с той же степенью достоверности, с какой сейчас сертифицируют органическую гречу.
Обратите внимание на священную анатомию. Толпа жаждет прикоснуться к сухой, белой, омертвевшей материи, которая обрамлена драгоценными каменьями и под пуленепробиваемым стеклом. Химия смерти, лишенная всякой плоти, превращается в объект поклонения. Но самое забавное, что этот культ костного остатка происходит в городе, где когда-то великий Пирогов резал трупы в анатомичке, а Менделеев придумывал таблицу элементов, где нет графы «святая вода».
Современный образованный человек, тот самый, что стоит в очереди с айфоном, читал Канта и прекрасно знает, что с вероятностью 99% эти кости — либо подделка эпохи крестовых походов, либо результат банальной путаницы в церковных реестрах. Он знает об исторической механике переноса мощей, о политическом заказе и о том, что святость часто приписывалась задним числом, но он всё равно стоит.
Пятичасовая очередь — это не торжество мракобесия. Это самый изощренный акт интеллектуального мазохизма. Образованный человек идет на это не вопреки своему знанию, а благодаря ему. Ему скучен плоский мир, где всё взвешено и доказано. Ему хочется быть обманутым. Ему нужно живое переживание, которое он покупает ценой унижения собственного разума. Но ему так хочется проверить, ибо вера спасает. А спасение, особенно сейчас, так необходимо.
Он приходит не к святому. Он приходит к тайне, о которой наука рассказала, но не объяснила. Он стоит пять часов не потому, что глуп, а потому, что устал от пугающей определённости. И в этом сарказме истории: город Разума, построенный на костях, поклоняется костям.
А теперь немного о святом, благодаря которому возникла очередь как за новым айфоном.
Спиридон Тримифунтский жил примерно в 270–348 годах. Родился на Кипре, по преданию пас овец, а затем дорос до епископа Тримифунта и даже засветился на Первом Никейском соборе 325 года. Впрочем, как и у любого уважающего себя святого, детали его биографии — это уже вопрос доверия к церковному преданию, а не к исторической хронике.
Ему приписывают исцеления, изгнание бесов, прозорливость и воскрешение мёртвых. Но со временем его портфолио расширилось: теперь он отвечает за самые приземлённые человеческие потребности — жильё, деньги, работу. Так что питерцы не только за святостью шли, но и за решением квартирного вопроса.
Мощи Спиридона в основном покоятся на Корфу. Правая рука святого имеет отдельную захватывающую биографию. После падения Константинополя она несколько веков провела в Риме и лишь в 1984 году вернулась на Корфу. Именно в год выхода фильма «Терминатор», от которого осталась кисть левой руки.
От Терминатора левая, от Спиридона — правая. Человечество предусмотрительно сохранило обе.
Именно эту десницу сейчас привезли в Россию. И тут возникает вопрос куда более любопытный, чем сам святой:
Зачем люди вообще поклоняются костям?
Христиане, стоит отдать им должное, не изобрели почитание останков — это античное наследие. Греки и римляне тоже чтили кости героев и устраивали церемонии переноса останков.
У христиан культ мощей стартовал с мучеников II–III веков, их казнили, а единоверцы собирали кости, хоронили с почестями и встречались у могил. Первое задокументированное свидетельство — мученичество Поликарпа Смирнского примерно в 156 году. Тогда его последователи собрали останки как драгоценную святыню.
На этом этапе всё понятно: мы храним пряди волос умерших, фотографии, письма, гитару кумира. Это память и никакой мистики.
Но в IV веке произошёл перелом. Мощи перестали быть просто памятью — они стали восприниматься как носители святости и потенциальной чудотворной силы. Если человек при жизни был наполнен Божьей благодатью — его тело тоже к ней причастно. Отсюда — логичный для верующего вывод: свято всё тело, а значит, свята и его часть. Рука, кость, зуб, волос, кусок одежды. И даже предмет, которого касался святой.
Средневековье довело идею до совершенства: мощи делили, продавали, воровали, перевозили, помещали в золотые реликварии. Город со знаменитой реликвией получал не только небесного покровителя, но и поток туристов.
Особенно показательно «распределение» реликвий после разграбления Константинополя крестоносцами в 1204 году — множество святынь хлынуло в Европу. Возникал даже избыток святости: в разных городах одновременно хранились «одни и те же» части одного святого.
Короче, у кого тело великого святого — у того паломники, а значит, их деньги. Небесная экономика подчинялась земным законам спроса и предложения.
Зачем это людям сегодня?
Сарказм здесь был бы слишком простым ответом.
Потому что перед нами — одна из древнейших человеческих надежд: «а вдруг невозможное всё-таки возможно?»
Человек смертельно болен — врачи разводят руками. Женщина не может родить. Кто-то теряет работу. Кому-то предстоит операция, и все его образование, атеизм и подписка на научпоп становятся бесполезны. И тогда остаётся последнее: «Господи, помоги».
Современные церковные представители настаивают: мощи — не магический предмет, они не работают автоматически. Смысл — в вере, молитве и обращении к Богу через заступничество святого. Христианин должен думать не «кость меня вылечит», а «я молюсь, и святой молится вместе со мной». Мощи — лишь локация этой встречи.
Но здесь парадокс: чтобы обратиться к нематериальному Богу, человеку нужно что-то материальное. Люди говорят, что Бог везде — и едут за тысячи километров приложиться к мощам. Говорят, что молиться можно где угодно — и стоят пять часов в очереди, чтобы сделать это у реликвария.
Вероятно, поэтому религия никогда не была только системой идей. Человеку недостаточно верить — ему хочется прикоснуться к чему-то осязаемому.
А чудеса?
И вот здесь заканчивается история и начинается вера.
Наука может зафиксировать выздоровление. Может иногда признать: врачи не знают причин. Но из «мы не знаем почему» не следует «это сделал святой Спиридон». Между ними — вера, которая способна горы двигать.
Сама христианская традиция знает формулу: «вера твоя спасла тебя». Чудо связывается не с техникой, а с уверенностью, которая каким-то образом меняет ситуацию.
И каждый выбирает своё объяснение:
Верующий: вера открывает человека действию Бога.
Психолог: надежда меняет восприятие болезни, снижает страх.
Скептик: совпадения случаются, но запоминаются только те, о которых молились, а тысячи других — забываются.
Вероятно, каждый останется при своём понимании реальности. Но факт остаётся фактом: реликвии продолжают собирать очереди в XXI веке — и это не только про религию невежества, но и про глубинную человеческую потребность в надежде, которая не требует доказательств.
Сайт Рами Юдовина 