На Суккот Гершеле отправился на гору Гризим. Он вообще любил ходить в гости туда, где празднуют не так, как он. Там всегда находилось чему удивиться, над чем слегка пошутить, а если повезёт — ещё и поесть до отвала.
На Суккот он пришёл к самаритянам. Его встретили приветливо и предложили войти.
— А сукка где? — спросил Гершеле.
— В доме.
— Дом я вижу, шалаш нет.
Хозяин поднял руку и показал на потолок. Там висел целый сад: ветви, листья, яблоки, гранаты, лимоны, цитроны.
Гершеле посмотрел на фрукты под потолком:
— Это райские яблоки?
— Обычные. Просто украшают сукку. Их едят после праздника.
— Так и в раю сначала повесили яблоко для красоты, сказали «не трогай» и на тебе — дождались первого гостя.
Старейшина рассказал, что раньше самаритяне строили сукки во дворах. Но арабские соседи бросали туда трупы собак и падаль.
Гершеле перестал улыбаться.
— Это тяжело, — сказал он. — Человек строит шалаш для праздника, а кто-то пытается превратить его в помойку. У нас в местечке был один хозяин, которому сосед каждый год портил его самую красивую сукку. Однажды хозяин перенёс её в дом и украсил фруктами. Сосед пришёл посмотреть и спросил: «Ты зачем всё это делаешь? Я ведь опять могу испортить». А хозяин ответил: «Можешь. Только теперь тебе придётся сначала войти в дом, поздороваться, выпить со мной вина и закусить яблоком». После этих слов завистливый сосед перестал пакостить.
Гостя усадили за стол, принесли фрукты.
— Хорошая сукка, — одобрил Гершеле. — Не скрипит, не протекает и кормит гостя. У нас шалаш обычно сначала надо укрепить, потом починить, а потом объяснить жене, почему мы едим яблоко, которое предназначалось для украшения.
Он оглядел комнату, заметил Тору и спросил:
— Вы иудеи?
— Нет. Мы самаритяне, сыны Израиля.
— А иудеи не сыны Израиля?
— Иудеи — сыны Иуды, а мы потомки Эфраима, Менаше и Леви. Но все мы сыны Израиля.
— Теперь понятно, — закивал Гершеле. — В нашем местечке Иуда и Йосеф делили бы отцовскую корову, а Леви позвали бы проследить, чтоб без обмана. У вас наследство оказалось духовным: одному Иерусалим, другому — Гризим, и каждый уверен, что ему больше святости досталось.
Хозяин рассказал, что самаритяне считают: их предки жили здесь ещё до ассирийского завоевания. Ассирийцы увели часть жителей Северного царства, переселили сюда людей из других земель, но прежнее население не исчезло.
— А в святом Писании вроде сказано, что вас привезли издалека, — заметил Гершеле.
— Но ассирийский царь сам говорит, сколько людей увёл в плен. Не всех. А где тогда все, кого оставили? — ответил вопросом старейшина.
— Царь говорит, сколько увёл. А сколько осталось, он не говорит. Цари вообще редко считают тех, кого не смогли увести, — согласился Гершеле.
— Археологи тоже подтверждают древнее израильское присутствие в Самарии.
— Верю, — сказал Гершеле. — Черепок не станет выдумывать историю. Он и так уже слишком долго молчал.
— И имена на древних надписях тоже израильские.
— А имена у вас какие?
— Такие же, как и у вас.
— Тогда всё ясно. Если бы вас звали Рамзес или Василий, я бы ещё подумал. Но если Цдака и Биньямин — значит, вы евреи. Три тысячи лет доказывать каждому встречному — уже не просто родословная, а героический поступок. Вот у нас, чтобы учиться или выйти из местечка, не только имена меняли, но и фамилии, и обрезание на крещение. Кстати, почему у вас только Пятикнижие? А где остальные книги Писания?
— Да. Для нас Тора Моше — единственное Священное Писание.
— Пять книг — и хватает?
— Хватает.
— Как вам повезло. У нас пять книг, потом ещё книги, потом комментарии к книгам, потом комментарии к комментариям. В конце человек уже не помнит, что читал, зато точно знает, кто неправильно понял текст.
— У нас свои толкования.
— Вот теперь я успокоился. Я боялся, что вы читаете Тору в оригинале.
Тут Гершеле что-то вспомнил.
— Вы считаете, что на горе Гризим Авраам чуть ли не принёс в жертву Ицхака?
— Да. Это наша принципиальная позиция.
— А мусульмане уверены, что вообще вместо Ицхака Авраам хотел зарезать Ишмаэля.
Впрочем, всё верно. Гора у каждого своя, сын у каждого свой. Хорошо хоть нож один на всех.
— Мы считаем священной горой Гризим. Вы — Сион. Две тысячи лет назад за это могли и побить, — улыбнулся старейшина.
— А если я скажу, что правы вы? — подмигнул Гершеле.
— Мы обрадуемся.
— А если скажу, что правы мы? — гость сделал испуганный вид.
— Мы не удивимся.
— Тогда зачем спрашивать? Вы и без меня давно всё решили.
— Хотелось узнать ваше мнение.
— Моё мнение очень ценно, — сказал Гершеле. — Особенно когда его никто не собирается учитывать.
Рано утром самаритяне стали собираться на гору. Они были одеты в белое.
— Почему все в белом? — спросил Гершеле.
— Перед Богом все равны.
— Это прекрасная мысль. А перед праздником все тоже равны?
— Что вы имеете в виду?
— Одни готовят, другие молятся, третьи объясняют первым, что перед Богом все равны.
Старейшина неодобрительно посмотрел на него, но повёл его на Гризим. На вершине уже уже стояли. Гершеле не понял почти ни одного слова из молитвы, хотя иврит знал отлично и, когда она закончилась, ещё некоторое время задумчиво молчал.
— Ну что, убедились, что мы настоящие сыны Израиля? — спросил священник.
— Я убедился, что вы не подделка. У вас та же Тора, тот же Моше, тот же Бог, те же праздники, правда, календарь другой.
— Значит, вы, Гершеле, считаете нас сынами Израиля?
— Если люди, несмотря на гонения и страх смерти, не отказались от своих традиций, а ещё угощают гостя яблоком, то они точно самые настоящие евреи.
— А над нами вы всё равно будете смеяться?
— Конечно. Я как иначе? Люди решат, что я стал серьёзным. А это признак конца света.
На прощание старейшина дал ему гранат.
— С вашей священной горы? — спросил Гершеле.
— Из нашей сукки.
Гершеле бережно спрятал плод в сумку.
— Если меня спросят, откуда он, скажу, что от родственников.
Он постоял немного, переминаясь с ноги на ногу и спросил:
— А что за город там, внизу?
— Шхем. Но я не советую туда идти, — ответил священник.
Гершеле поднял взгляд к небу, неохотно согласился и пошёл вниз.
Гершеле у самаритян (часть шестая)
На Суккот Гершеле отправился на гору Гризим. Он вообще любил ходить в гости туда, где празднуют не так, как он. Там всегда находилось чему удивиться, над чем слегка пошутить, а если повезёт — ещё и поесть до отвала.
На Суккот он пришёл к самаритянам. Его встретили приветливо и предложили войти.
— А сукка где? — спросил Гершеле.
— В доме.
— Дом я вижу, шалаш нет.
Хозяин поднял руку и показал на потолок. Там висел целый сад: ветви, листья, яблоки, гранаты, лимоны, цитроны.
Гершеле посмотрел на фрукты под потолком:
— Это райские яблоки?
— Обычные. Просто украшают сукку. Их едят после праздника.
— Так и в раю сначала повесили яблоко для красоты, сказали «не трогай» и на тебе — дождались первого гостя.
Старейшина рассказал, что раньше самаритяне строили сукки во дворах. Но арабские соседи бросали туда трупы собак и падаль.
Гершеле перестал улыбаться.
— Это тяжело, — сказал он. — Человек строит шалаш для праздника, а кто-то пытается превратить его в помойку. У нас в местечке был один хозяин, которому сосед каждый год портил его самую красивую сукку. Однажды хозяин перенёс её в дом и украсил фруктами. Сосед пришёл посмотреть и спросил: «Ты зачем всё это делаешь? Я ведь опять могу испортить». А хозяин ответил: «Можешь. Только теперь тебе придётся сначала войти в дом, поздороваться, выпить со мной вина и закусить яблоком». После этих слов завистливый сосед перестал пакостить.
Гостя усадили за стол, принесли фрукты.
— Хорошая сукка, — одобрил Гершеле. — Не скрипит, не протекает и кормит гостя. У нас шалаш обычно сначала надо укрепить, потом починить, а потом объяснить жене, почему мы едим яблоко, которое предназначалось для украшения.
Он оглядел комнату, заметил Тору и спросил:
— Вы иудеи?
— Нет. Мы самаритяне, сыны Израиля.
— А иудеи не сыны Израиля?
— Иудеи — сыны Иуды, а мы потомки Эфраима, Менаше и Леви. Но все мы сыны Израиля.
— Теперь понятно, — закивал Гершеле. — В нашем местечке Иуда и Йосеф делили бы отцовскую корову, а Леви позвали бы проследить, чтоб без обмана. У вас наследство оказалось духовным: одному Иерусалим, другому — Гризим, и каждый уверен, что ему больше святости досталось.
Хозяин рассказал, что самаритяне считают: их предки жили здесь ещё до ассирийского завоевания. Ассирийцы увели часть жителей Северного царства, переселили сюда людей из других земель, но прежнее население не исчезло.
— А в святом Писании вроде сказано, что вас привезли издалека, — заметил Гершеле.
— Но ассирийский царь сам говорит, сколько людей увёл в плен. Не всех. А где тогда все, кого оставили? — ответил вопросом старейшина.
— Царь говорит, сколько увёл. А сколько осталось, он не говорит. Цари вообще редко считают тех, кого не смогли увести, — согласился Гершеле.
— Археологи тоже подтверждают древнее израильское присутствие в Самарии.
— Верю, — сказал Гершеле. — Черепок не станет выдумывать историю. Он и так уже слишком долго молчал.
— И имена на древних надписях тоже израильские.
— А имена у вас какие?
— Такие же, как и у вас.
— Тогда всё ясно. Если бы вас звали Рамзес или Василий, я бы ещё подумал. Но если Цдака и Биньямин — значит, вы евреи. Три тысячи лет доказывать каждому встречному — уже не просто родословная, а героический поступок. Вот у нас, чтобы учиться или выйти из местечка, не только имена меняли, но и фамилии, и обрезание на крещение. Кстати, почему у вас только Пятикнижие? А где остальные книги Писания?
— Да. Для нас Тора Моше — единственное Священное Писание.
— Пять книг — и хватает?
— Хватает.
— Как вам повезло. У нас пять книг, потом ещё книги, потом комментарии к книгам, потом комментарии к комментариям. В конце человек уже не помнит, что читал, зато точно знает, кто неправильно понял текст.
— У нас свои толкования.
— Вот теперь я успокоился. Я боялся, что вы читаете Тору в оригинале.
Тут Гершеле что-то вспомнил.
— Вы считаете, что на горе Гризим Авраам чуть ли не принёс в жертву Ицхака?
— Да. Это наша принципиальная позиция.
— А мусульмане уверены, что вообще вместо Ицхака Авраам хотел зарезать Ишмаэля.
Впрочем, всё верно. Гора у каждого своя, сын у каждого свой. Хорошо хоть нож один на всех.
— Мы считаем священной горой Гризим. Вы — Сион. Две тысячи лет назад за это могли и побить, — улыбнулся старейшина.
— А если я скажу, что правы вы? — подмигнул Гершеле.
— Мы обрадуемся.
— А если скажу, что правы мы? — гость сделал испуганный вид.
— Мы не удивимся.
— Тогда зачем спрашивать? Вы и без меня давно всё решили.
— Хотелось узнать ваше мнение.
— Моё мнение очень ценно, — сказал Гершеле. — Особенно когда его никто не собирается учитывать.
Рано утром самаритяне стали собираться на гору. Они были одеты в белое.
— Почему все в белом? — спросил Гершеле.
— Перед Богом все равны.
— Это прекрасная мысль. А перед праздником все тоже равны?
— Что вы имеете в виду?
— Одни готовят, другие молятся, третьи объясняют первым, что перед Богом все равны.
Старейшина неодобрительно посмотрел на него, но повёл его на Гризим. На вершине уже уже стояли. Гершеле не понял почти ни одного слова из молитвы, хотя иврит знал отлично и, когда она закончилась, ещё некоторое время задумчиво молчал.
— Ну что, убедились, что мы настоящие сыны Израиля? — спросил священник.
— Я убедился, что вы не подделка. У вас та же Тора, тот же Моше, тот же Бог, те же праздники, правда, календарь другой.
— Значит, вы, Гершеле, считаете нас сынами Израиля?
— Если люди, несмотря на гонения и страх смерти, не отказались от своих традиций, а ещё угощают гостя яблоком, то они точно самые настоящие евреи.
— А над нами вы всё равно будете смеяться?
— Конечно. Я как иначе? Люди решат, что я стал серьёзным. А это признак конца света.
На прощание старейшина дал ему гранат.
— С вашей священной горы? — спросил Гершеле.
— Из нашей сукки.
Гершеле бережно спрятал плод в сумку.
— Если меня спросят, откуда он, скажу, что от родственников.
Он постоял немного, переминаясь с ноги на ногу и спросил:
— А что за город там, внизу?
— Шхем. Но я не советую туда идти, — ответил священник.
Гершеле поднял взгляд к небу, неохотно согласился и пошёл вниз.
