Ночью особенно ясно понимаешь, что такое жизнь — яркая вспышка в ночи. И потому так важно успеть сказать близким, что мы их любим. Правда, у меня это обычно выглядит так: лежу в темноте, понимаю, что жизнь коротка, и решаю позвонить всем, кого люблю, завтра. Но завтра, как правило, находится что-то более неотложное — например, новый сериал про приключения очередных мошенников или поиск чистой рубашки. Но намерение было искренним, и, думаю, это тоже чего-то стоит, а любимые простят, если любовь взаимная. А если нет, то продолжу смотреть восьмую серию.
И вот я «умираю» в больнице, названной в честь средневекового врача, который лечил свежим воздухом и диетой, ну и, конечно, пиявками.
Я, к слову, умираю примерно раз в два года. Может, чуть чаще. Я лежу, посматриваю на монитор в ожидании синуса и чувствую, как жизнь мчится куда-то в сторону, как поезд, на который не успеваю.
Потом засыпаю. Утром встаю, пью воду и живу дальше, чему, признаться, каждый раз удивляюсь. Израильская медицина спасает людей, как мне кажется, благодаря не только лекарствам, но и милости Господней.
Когда мне плохо… Нет, не так. Когда мне очень плохо, я не чувствую Бога, хотя в обычные дни, когда мне хорошо… Нет, не так. Когда мне очень хорошо — я с Ним на связи. И не факт, что односторонней. Но об этом вслух говорить нельзя, а вот писать сколько угодно.
Черное небо стоит над городом, такое же высокое, как всегда, но кажется далёким и безучастным. И тогда я особенно понимаю тот страшный вопль: «Боже мой! Боже мой! для чего Ты меня оставил?» В этом есть даже некоторое утешение: тот, к кому обращены молитвы миллионов, тоже знал, каково это — звать и не слышать ответа. Правда, ему хватило нескольких часов. Мне иногда требуется вся ночь, а к утру я ещё и требую завтрак. И очень возмущаюсь, что он по рецепту Рамбама, который лечил не только воздухом, но и строгой диетой.
Но проходит час, другой, рабочий день. Ничего не происходит — разве что организм, уставший от фильма ужасов, делает антракт. Дыхание выравнивается, а вместе с ним понемногу возвращается оптимизм — деликатный такой, который пока не решается спросить у врача, можно ли ему хотя бы переночевать.
Я нашёл на YouTube запись Евангелия — то ли от Матфея, то ли от Луки. Какая разница. Блаженный чтец рассказывал о людях, которым помогал Иешуа (он же Иисус), о больных, отчаявшихся, оставленных на обочине жизни.
Голос звучал негромко, будто человек сидел рядом и не хотел будить остальных, хотя в палате, кроме меня, никого. Я слушал и постепенно засыпал.
Запись, кстати, оказалась длинной. До сих пор не уверен, что дослушал до трагического конца, но засыпать под неё было куда приятнее, чем под Вабен.
Правда, однажды я проснулся от того, что голос говорил что-то о мытарях, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что я не в налоговой.
И вот, несмотря на яркое израильское солнце, на белые стены домов и пальмы, качающиеся под тёплым ветром, скоро придёт Новый год. Здесь зима не очень старается быть зимой: днём солнце светит так, словно ничего не знает о привычном с детства календаре. Пальмы, надо сказать, тоже не выказывают ни малейшего праздничного воодушевления. Перспектива превратиться в новогодние ёлки их вообще не интересует.
Но Новый год приходит не по календарю, а по ожиданию. Я пока ещё не чувствую его приближения, но понемногу начинаю ждать. Пусть он придёт с подарками. А самый дорогой из них ещё один год, который мы встретим вместе с теми, кого любим. Впрочем, это не подарок, а дар — такой вот большой-пребольшой.
