Записки покойного (из мира покоя, который нам даже и не снится)
Итак, я умер. Случилось это, как известно, в 1940 году, и с тех пор я нахожусь в мире, где, по слухам, обретают покой. Покоя я, впрочем, не заметил. Вместо него — какая-то канцелярия с бесконечными очередями и женщина с русой косой — заведующая отделом регистрации.
Вот давеча сидел я с моей любимой Еленой Сергеевной и читали мы статью одного критика из Ершалаима. Читали и удивлялись. Потому что, господа мои, никогда не думал, что из-за какой-то записи про «пожилого еврея» меня будут судить так, будто я самолично поджёг Храм.
Начнём с того, что, как мне сообщил один чёрный кот с явно знакомой мордой (впускать его в рай, между прочим, было ошибкой), в Израиле меня любят. Любят так, что я удивляюсь: неужто не перевели ещё всего? Переводят. Ставят. Изучают. И при этом ходят с лицами, на которых написано: «Мы вас любим, Михаил Афанасьевич, но вы, знаете ли, там…»
И показывают пальцем на мои дневники.
Что ж, я дневники вёл. Вёл — не отрекаюсь. Писал всякое. Потому что жил в такое время, когда «всякое» было нормальным, как чахотка или отсутствие папирос. Теперь, из мира покоя, я смотрю на свои записи и думаю: Господи, ну зачем я написал про Вересаева, что он «похож на пожилого еврея»? Вересаев был, между прочим, очень некрасив, это факт. Но евреи бывают красивые. Я знал таких. И некрасивых тоже знал. И русских некрасивых — хоть пруд пруди. Но в голову же мне почему-то не пришло сказать: «Похож на пожилого русского».
Стыдно? Не то слово. Но и каяться не буду. Потому что если я начну каяться за каждую промелькнувшую мысль, мне в этом месте покоя не будет покоя.
Далее. Мне приписывают фразу: «Евреи заполонили Москву. В литературе одни евреи». Я этой фразы вроде не писал. Может, и думал — не помню. Но не писал. Наверно. А думать, знаете ли, не возбраняется. Особенно когда голодно и холодно, а в литературе — действительно одни евреи, потому что моих знакомых русских писателей расстреляли, сослали или они сами себя отправили в пьянство. Потом и с евреями разобрались. Я не оправдываюсь. Я констатирую: тараканы в голове у всех были. У меня — в том числе. Но есть разница между тараканом и крысой. Таракана можно вынести. Крысу — нет.
В «Мастере и Маргарите» я возложил смерть Иешуа на римлян. Сделал это нарочно. Потому что, как врач, знаю: диагноз «все евреи — убийцы Христа» — это такая же чушь, как «все врачи — убийцы пациентов». От врачебных ошибок погибают часто, но почему-то докторов не пугают погромами.
Иешуа у меня — фигура не от мира сего. Его убила система. А система была римская. И Понтий Пилат — римлянин, трус и бюрократ. А если кто из читателей узнал в Пилате своего начальника или главу государства — это уже не мои проблемы.
Теперь об анекдоте. «Там-там-там». Боже мой, ну анекдот! В двадцатые годы их рассказывали все. Про евреев, про чекистов, про попов и прохожих. Если бы записывать каждый услышанный анекдот, моя записная книжка напоминала бы одесский Привоз.
Я записывал анекдоты? Записывал. А вы не записываете? Не верю. Все записывают. Потом сжигают. Потом жалеют. Я не сжёг. И теперь, через сто лет, сижу на облаке и читаю с «облака»: «Булгаков записывал антисемитские шутки». А я, между прочим, записывал и шутки про дураков и бюрократов. Но почему-то никто не цитирует: «Московское начальство похоже на слой пыли — его много, и от него чихают». Потому что невыгодно.
Выгодно делать из меня монстра. А я, господа, не монстр и даже не шовинист. Я — человек. И если хотите знать, в моём Риме, то есть в моей Москве, антисемитов хватало без меня. Я среди них был так себе, на троечку с минусом. Но зато я написал с таким сочувствием «Белую гвардию», о том, как еврейская семья прячется от погрома. Написал. И никто не помнит. Помнят про «пожилого еврея».
Представьте, в этом покое я встретил Меира Шалева. Вернее, его тень. Тени здесь разговаривают, и это главное наше развлечение.
Меир говорит мне:
— Михаил Афанасьевич, а мы вас любим.
Я ему отвечаю:
— Меир, голубчик, а скажите мне, как человек культурный: отчего вы на евреев не обижаетесь, когда Шолом-Алейхем пишет про местечковых дураков?
Меир смеётся:
— Так Шолом-Алейхем — наше всё.
— Вот видите, — говорю я. — Я тоже ваш, ведь мои пьесы играют на иврите. И не стоит забывать, что именно я придумал вашего Иешуа. Кстати, мне по секрету рассказали, что Иешуа прочитал, вздохнул, но одобрил.
Меир кивает и исчезает, потому что полдень.
Что я хочу сказать жителям Земли Обетованной? Я хочу сказать так:
— Вы меня читаете. Это главное. Спорите — тоже хорошо. Когда не спорят — это значит, что книгу не открывали.
Я не был святым. Я не был злодеем. Я был русским интеллигентом с медицинским образованием, морфинистом в прошлом, неудачником в жизни и удачливым в любви. Я боялся голода, чекистов и того, что мои рукописи сожгут. Я злился на критиков. Я завидовал успешным. Я иногда думал нехорошо. И иногда записывал нехорошее.
Но я написал книгу, в которой дьявол приходит в Москву и оказывается самым порядочным человеком. Книгу, в которой любовь сильнее смерти. Книгу, в которой Иешуа выдаёт кредит доверия человечеству со своим: «Все люди добрые».
Сижу я в своём покое, попиваю морс из одуванчиков, как вдруг заявляется кот, наглый, с киевскими повадками.
— Михаил Афанасьевич, — говорит то ли кот, то ли кит. — Там ваш памятник какие-то то ли швондеры, то ли шариковы спихнули. В Киеве. На Андреевском спуске.
Я поправил халат. Спросил:
— За что?
— За то, что вы русский писатель, — вздыхает кот. — А Киев давно не мать городов русских.
Я закрыл глаза. Увидел Воздвиженскую, дом номер 10. Это мой город, господа.
— И что теперь? — спрашиваю. — На моём месте поставят пустое место? Или кого-то более достойного найдут?
— Найдут, конечно, — объясняет кот. — Пусто место свято не бывает.
Тут из угла раздался знакомый голос. Воланд отложил свою трость и сказал:
— Смешно, Миша. Вы теперь пустое место.
Я промолчал. Потому что это неправда. Я не везде пустое место. В самом главном месте мира я ещё кое-что значу: там на спектаклях по моим пьесам всегда аншлаг.
Все ушли. Елена Сергеевна пошла гулять с котом. А я остался сидеть и думать: снесли памятник — ну и чёрт с ним.
Слова ведь остались. А их, в отличие от камня, так просто не запретишь.
Эх, жаль, нет здесь «Нашей марки». Впрочем, здесь вообще никаких папирос нет. Возможно, это к лучшему. Вечность не нуждается ни в табачном дыме, ни в памятниках.
Сайт Рами Юдовина 