Если бы у древнего Ближнего Востока была своя «Илиада», то это был бы эпос о Гильгамеше. Только с одной важной поправкой: Гильгамеш старше Гомера примерно на тысячу лет. Ещё до того, как греки написали «Илиаду» и «Одиссею», в городах Месопотамии уже существовала история о царе Урука, который победил чудовищ, потерял друга, испугался смерти и отправился искать бессмертие.
То есть перед нами не просто древняя поэма. Перед нами первая великая книга человечества — самая великая поэма древнего мира, которая имеет четырёхтысячелетнюю историю.
Для греков Гомер был школой памяти. Для Месопотамии такой школой стал Гильгамеш. Его переписывали писцы, изучали ученики, перерабатывали книжники, переводили и передавали из века в век. Конечно, не надо представлять себе древневавилонский книжный магазин с отделом «Бестселлеры» и глиняной табличкой «три по цене двух». Но по меркам древнего мира это действительно был литературный хит.
Почему?
Потому что эпос о Гильгамеше соединил всё, что древний человек хотел видеть в великой книге: богов, царей, чудовищ, дикарей, дружбу, эротические сцены, путешествие в далёкие края, рассказ о потопе и главный вопрос, который не устарел за четыре тысячи лет: как жить человеку, зная, что он смертен?
Гильгамеш не просто сильный герой. Царь Урука могуч, прекрасен, «на две трети бог, на одну треть человек», но при этом жуткий самодур. Вопль его подданных доходит до комиссии богов по правам человека. Боги создают ему равного по силе — дикого Энкиду. Подобного рода сюжет любил использовать Болливуд. Сначала герои сталкиваются как соперники, затем становятся друзьями. И именно эта дружба делает эпос не только героическим, но и человеческим.
Смерть Энкиду ломает Гильгамеша. Он вдруг понимает, что сила не спасает, слава не защищает, даже царская власть не помогает. Он смотрит на тело друга и произносит одни из самых страшных, хотя и очевидных слов:
«Друг мой, которого я любил, стал глиной.
Неужели и я тоже лягу так
и уже никогда не встану?»
Это не просто плач героя. Это момент, когда литература перестаёт быть только рассказом о подвигах и становится размышлением о смерти.
Именно поэтому Гильгамеша можно сравнивать с Гомером. Но если «Илиада» — это прежде всего поэма о войне, гневе и славе, а «Одиссея» — о возвращении домой, то эпос о Гильгамеше соединяет обе темы: подвиг и странствие. Герой сначала ищет славу, потом — бессмертие, а в конце возвращается домой уже не победителем чудовищ, а человеком, который осознал свою уязвимость.
Дошедшие до нас версии эпоса складывались в течение долгого времени: от шумерских сказаний о царе Урука до старовавилонской и затем стандартной вавилонской версии. Именно последняя начинается со слов: «Тот, кто видел бездну». Именно такой человек — настоящий герой, прошедший страдание и поражение.
Эпос о Гильгамеше был популярен не потому, что древние месопотамцы любили читать о чудовищах. Чудовищ у них и без Гильгамеша хватало: бюрократия, налоги, ирригация и соседи с боевыми колесницами. Он был популярен потому, что давал человеку древнего мира универсальный сюжет: человек велик, но смертен; человек может строить города, побеждать врагов, получать советы богов — и всё равно однажды упрётся в стену.
В этом сила эпоса. Он начинается как история сверхчеловека, а заканчивается как история каждого смертного.
Гильгамеш ищет тайну вечной жизни у Утнапиштима — человека, пережившего всемирный потоп. И здесь древний читатель слышал рассказ, который позже получит знаменитую библейскую параллель в истории Ноя. В обеих традициях есть предупреждение о потопе, строительство спасительного судна, спасение живых существ, выпуск птиц, остановка ковчега и жертвоприношение после бедствия.
Библейский рассказ и месопотамские версии потопа восходят к общему древневосточному культурному наследию.
Библейский мир выжил, который представляли евреи, а месопотамский постепенно исчез.
Но эпос о Гильгамеше не сразу пропал вместе с древней Месопотамией.
Ушла не память о Гильгамеше, а клинописная цивилизация, которая умела читать его историю.
Аккадский язык постепенно уступил место арамейскому, затем греческому и другим языкам. Клинопись стала ненужной. Последние клинописные тексты относятся к I веку нашей эры. После этого таблички продолжали лежать в земле, но людей, способных читать их, больше не было.
Однако сам герой ещё некоторое время жил в культурной памяти.
Самое удивительное свидетельство — Кумран. В пещерах у Мёртвого моря нашли не фрагменты самого эпоса о Гильгамеше, а арамейскую «Книгу гигантов». В ней Гильгамеш и чудовище Хумбаба появляются уже не как герои месопотамского эпоса, а как исполины допотопного мира. Это значит, что имя Гильгамеша было известно иудейским книжникам эпохи Второго Храма. Автор не объясняет, кто такой Гильгамеш, — видимо, рассчитывает, что читатель понимает, о каком герое идёт речь.
В Библии имя Гильгамеша не встречается. В Талмуде — тоже. Но отголоски месопотамской традиции в Библии видны прежде всего в рассказе о потопе, а также, возможно, в мотивах утраченного бессмертия, растения жизни и змея, который лишает человека вечной молодости. Здесь надо быть осторожным: не всякое сходство является доказательством прямого влияния. Но общий культурный фон очевиден. Библия родилась не в вакууме, а в мире, где месопотамские сюжеты веками переходили из языка в язык, из школы в школу, из царской библиотеки в народную память.
Так Гильгамеш пережил две смерти.
Сначала умерла цивилизация, которая его создала.
Потом умерла письменность, которая его хранила.
А потом, почти через две тысячи лет, археологи подняли из земли глиняные таблички из библиотеки Ашшурбанипала в Ниневии. В XIX веке Джордж Смит прочитал рассказ о потопе и понял, что перед ним текст, поразительно напоминающий библейскую историю Ноя. Для Европы, воспитанной на Библии, это был шок: оказалось, что знаменитый рассказ имеет древневосточную предысторию, записанную задолго до привычного библейского текста.
Так Гильгамеш вернулся. И не как музейный экспонат, не как сухая табличка с инвентарным номером, а как голос человека, который четыре тысячи лет назад задал вопрос, от которого мы до сих пор не избавились: что остаётся от нас, если бессмертие невозможно?
А теперь обо всём этом подробно.
Сегодня трудно удивить читателя литературным героем. После Шекспира, Достоевского и Кафки кажется, что человеческая душа исследована вдоль и поперёк.
Но представьте себе человека, жившего четыре тысячи лет назад.
Он пришёл на площадь, где актёр или актёры в стихотворной форме рассказывают о приключениях божественного героя, могущественного царя.
Сначала всё выглядит вполне привычно.
Гильгамеш — идеальный герой древнего мира. Он необычайно красив, невероятно силён. Его происхождение подчёркивается буквально с первых строк:
«На две трети он бог и на одну треть человек».
Любой современный сценарист Netflix немедленно предложил бы снять сериал. Если что, обращайтесь, я знаю, как это сделать увлекательно.
Но дальше происходит неожиданное.
Оказывается, этот почти бог — отвратительный правитель. Он угнетает жителей Урука и не знает меры.
Пользуется своей властью настолько, что жители начинают жаловаться богам.
Пожалуй, это первый известный в истории случай, когда население подало коллективную жалобу непосредственно в небесную канцелярию. К счастью для жителей Урука, в те времена не существовало многоступенчатой бюрократии, поэтому ответ последовал довольно быстро.
Боги решают не наказывать царя, а вразумить. Они создают ему равного.
Так появляется Энкиду — человек, выросший среди зверей.
Энкиду — один из самых необычных персонажей древней литературы.
Он не знает цивилизации. Не носит одежды. Пьёт воду вместе с газелями.
Ест траву. Ломает ловушки охотников.
По сути, это первый в мировой литературе «естественный человек» — задолго до Руссо.
Но самое интересное впереди.
Чтобы справиться с дикарём, мудрецы Урука отправляют не армию и не спецназ, а храмовую женщину по имени Шамхат. В старой литературе её часто называли «храмовой проституткой», однако этот перевод слишком упрощённый. Аккадское слово «харимту» обозначало женщину особого статуса, связанную с храмом и культом богини любви и плодородия Иштар.
Шамхат — не просто соблазнительница. Она становится проводником Энкиду из мира природы в мир цивилизации. После близости с ней животные перестают признавать его своим. Она учит его есть хлеб, пить пиво, носить одежду и жить среди людей. Именно Шамхат делает Энкиду человеком.
Здесь одна из древнейших литературных метафор возникновения цивилизации. Человеком Энкиду делает не магия и не оружие. Его меняют любовь, язык, пища, одежда и общество. Шамхат предлагает ему хлеб и пиво — символы городской культуры. Он учится есть то, что приготовили люди, а не то, что можно найти в степи. Затем его одевают, умащают маслом и ведут в Урук. Так заканчивается его жизнь среди зверей и начинается история человека.
Перед нами, вероятно, первая в мировой литературе история о том, что цивилизация одновременно является приобретением и потерей.
Энкиду становится человеком.
Но вместе с этим теряет свободу.
Когда Энкиду приходит в Урук, происходит событие, которого никто не ожидал.
Он выходит против Гильгамеша. Начинается поединок.
Оба героя обладают равной силой. Они ломают двери. Трясутся стены. Дрожит дворец.
И вдруг…
Гильгамеш начинает смеяться.
Энкиду тоже.
Так заканчивается драка и начинается, вероятно, самая знаменитая дружба древнего мира.
Если раньше эпические герои были прежде всего воинами, то теперь перед нами два человека, которые становятся друзьями не потому, что вместе родились или принадлежат одному роду, а потому, что узнали друг в друге равного.
Именно здесь рождается особый литературный герой. Не одинокий странник, а человек, которому нужен другой человек.
Это даже не кажется очевидным современному читателю.
А четыре тысячи лет назад такая мысль была, скорее всего, чуть ли не революционной.
Чтобы прославиться, друзья отправляются в Кедровый лес, где живёт страшный хранитель божественных кедров — Хумбаба.
Его описание поражает воображение.
Лицо напоминает спутанные внутренности. Голос подобен буре. Дыхание несёт смерть.
Хумбаба символизирует дикую природу, неподвластную человеку.
Но здесь возникает неожиданная моральная проблема.
Хумбаба вовсе не нападал на Урук.
Он охранял лес по поручению богов.
А именно Гильгамеш вторгается на чужую территорию.
Можно сказать, что уже четыре тысячи лет назад литература поставила вопрос, который позже будут обсуждать философы и историки: всегда ли герой прав только потому, что он победил?
Перед смертью Хумбаба умоляет сохранить ему жизнь.
Энкиду убеждает Гильгамеша убить его.
Они отрубают чудовищу голову.
Это приносит им славу. Но именно с этого момента начинается трагедия.
Боги считают, что герои нарушили установленный ими порядок.
За убийство хранителя Кедрового леса и Небесного Быка один из них должен умереть.
Они выбирают Энкиду.
И здесь повествование неожиданно перестаёт быть героическим эпосом.
Оно превращается в трагедию.
Потому что впервые главный герой понимает: победить чудовище гораздо легче, чем победить смерть. И что убийство одного требует гибели другого.
До смерти Энкиду Гильгамеш был похож на большинство героев древних мифов. Он побеждал врагов, совершал подвиги и искал славы. После ухода друга он становится первым героем мировой литературы, который задумался о собственной смерти и испугался.
Именно здесь эпос неожиданно становится современным.
Энкиду умирает долго и мучительно.
Несколько дней Гильгамеш не может поверить, что его друг действительно умер.
Он сидит рядом с телом и ждёт.
Ждёт, пока Энкиду проснётся.
Потом начинает понимать страшную правду.
«Друг мой, которого я любил,
с которым мы вместе переносили все тяготы, постигла судьба человека.
Шесть дней и семь ночей я плакал над ним, пока червь не выполз из его носа».
Это одна из самых сильных сцен всей древней литературы.
Здесь нет богов. Нет подвигов. И нет чудес.
Есть человек, который впервые увидел смерть во всей «красе».
И тогда звучит знаменитая фраза:
«Неужели и я умру? Неужели и мне суждено стать таким, как Энкиду?»
Кажется удивительным, но именно этот вопрос пройдёт через всю последующую мировую литературу — от библейского Экклесиаста до Паскаля, Толстого и Камю.
Гильгамеш оставляет царство, бросает дворец. Надевает звериные шкуры.
Теперь он больше не похож на царя. Теперь он странник.
Он ищет единственного человека, которому удалось избежать смерти, которого зовут Утнапиштим.
По дороге герой пробирается через горы, которые охраняют люди-скорпионы, проходит сквозь тьму и выходит в чудесный сад, где деревья усыпаны не плодами, а драгоценными камнями.
Современному читателю эти сцены могут показаться сказочными.
Но именно они позже станут образцом для бесчисленных литературных путешествий в неизвестный мир. Отчасти они напоминают странствия Одиссея.
На берегу моря Гильгамеш встречает трактирщицу Сидури.
Это одна из самых неожиданных сцен произведения. Герой ищет бессмертие.
А простая женщина говорит ему философскую проповедь.
В одной из версий текста она советует:
«Наполняй свой желудок.
Веселись днём и ночью.
Пусть каждый день будет праздником.
Надевай чистые одежды.
Купайся.
Радуйся ребёнку, который держит тебя за руку.
Люби женщину, которая рядом с тобой.
Таков удел человека».
Поразительно, насколько эти слова напоминают мысли, которые позже прозвучат в книге Экклесиаста:
«Нет ничего лучше для человека, чем есть, пить и наслаждаться плодами своего труда…»
Конечно, это не означает прямого заимствования. Но оба текста принадлежат одному древневосточному миру, где мудрецы размышляли об одном и том же: если смерть неизбежна, в чём тогда смысл жизни? Позже христианство предложит альтернативу, которую не видели месопотамские мудрецы, — райскую жизнь праведной души после смерти тела.
Это не говорит о том, что шумеры отвергали жизнь после смерти. Просто они не считали это состояние «жизнью».
Подземное царство, которое шумеры называли Кур («Подземная страна»), а аккадцы — Иркалла («Страна без возврата»). Им правила Эрешкигаль, а позднее важную роль играл и Нергал.
В эпосе о Гильгамеше этот мир описан очень мрачно:
«Дом, откуда вошедший не возвращается; путь, по которому нет обратной дороги; дом, где живущие лишены света и питаются прахом».
Умершие существуют как бесплотные тени. Они не испытывают радости, не получают награды за добрые дела и не несут наказания за злые.
Гильгамеш не слушает Сидури. Он продолжает поиски. Как большинство людей, он предпочитает надеяться на чудо.
Наконец Гильгамеш достигает острова Утнапиштима.
Перед ним сидит человек, который победил смерть. Но произошло это не потому, что он был сильнее остальных.
Он оказался единственным, кого боги предупредили о грядущем потопе.
И здесь эпос неожиданно превращается в другой рассказ — тот самый, который позже станет одним из самых известных в мировой культуре.
Бог тайно предупреждает Утнапиштима.
Тот строит огромное судно.
Берёт на него семью, ремесленников, животных и запасы продовольствия.
И вот начинается потоп. После нескольких дней буря стихает. Судно останавливается на вершине горы.
Утнапиштим выпускает птиц, чтобы узнать, появилась ли суша. Сначала одну, потом другую, затем третью.
Когда вода окончательно уходит, он приносит жертву. Боги собираются вокруг жертвенного дыма.
Трудно не заметить сходство с рассказом о Ное в книге Бытия.
Именно эта параллель потрясла европейских учёных XIX века.
Когда ассириолог Джордж Смит расшифровал табличку с рассказом о потопе, он, по воспоминаниям современников, буквально вскочил с места от волнения. Перед ним оказался текст, записанный за многие столетия до формирования библейской книги Бытия.
Сегодня большинство специалистов не считает, что автор Бытия просто «переписал» эпос о Гильгамеше. Скорее, обе версии восходят к более древней месопотамской традиции, которую библейские авторы глубоко переосмыслили в рамках своего монотеистического мировоззрения. У Гильгамеша действует собрание богов, спорящих между собой; в Библии — единый Бог, принимающий нравственное решение. Сюжет похож, но богословский смысл совершенно иной.
Утнапиштим рассказывает Гильгамешу о растении, возвращающем молодость.
Герой добывает его со дна моря.
Кажется, победа наконец близка.
Но пока он купается, появляется змей и похищает растение. Сбрасывает старую кожу и уползает.
Это одна из самых красивых и печальных сцен древней литературы.
До бессмертия остаётся буквально чуть-чуть.
Но именно в этот момент оно ускользает навсегда.
И здесь вновь возникает неожиданная перекличка с библейской традицией. Змей оказывается связан с утратой возможности вечной жизни, хотя смысл этой сцены в эпосе и в Библии различен.
Понемногу Гильгамеш начинает понимать то, чего не хотел принять в начале своего пути. Бессмертие нельзя завоевать. Его нельзя украсть. Его нельзя заслужить подвигами. Человек обречён быть смертным. Боги не готовы поделиться с человеком великим даром.
Но это ещё не конец истории.
Именно в финале эпоса автор произнесёт мысль, в том числе благодаря которой книга пережила четыре тысячелетия. В ней заключается ответ на вопрос, который мучил Гильгамеша с момента смерти Энкиду и который прекрасно озвучил Шекспир:
«Достойно ль смиряться под ударами судьбы
Иль надо оказать сопротивленье».
Итак, Гильгамеш терпит поражение.
Это звучит странно. Мы привыкли, что великие эпические герои в конце концов побеждают. Но автор древнейшей поэмы человечества видит иначе — человек, каким бы он ни был, не может изменить свою участь.
Гильгамеш проигрывает. Он не получил вечной жизни, не сумел обмануть смерть.
Казалось бы, конец истории.
Но именно здесь начинается её настоящий смысл.
После долгих странствий Гильгамеш возвращается домой.
Мы ожидаем увидеть сломленного человека. Однако происходит неожиданное.
Он подходит к стенам Урука и говорит спасшемуся от потопа лодочнику:
«Поднимись на стену Урука, Уршанаби!
Пройди по ней.
Осмотри её основание.
Посмотри кирпичи.
Разве не обожжены они?
Разве не семь мудрецов заложили её основание?»
На первый взгляд — странный финал.
Читатель ждёт разговора о бессмертии.
А герой вдруг начинает показывать городские стены.
Но именно в этом и заключается гениальность автора эпоса.
В начале поэмы Гильгамеш считал, что бессмертие можно найти где-то далеко — за морями, за горами, на острове Утнапиштима.
В конце он понимает: единственное человеческое бессмертие — это то, что человек создаёт. Стены, города, законы. И, конечно, великую литературу.
Не случайно эпос начинается словами:
«Тот, кто видел бездну,
познал всё
и передал знание людям».
Теперь становится понятно, почему именно эти строки открывают произведение.
Гильгамеш возвращается не с эликсиром бессмертия. Он возвращается с пониманием.
Центральная тема эпоса — не победа над чудовищами, а принятие человеческой смертности.
Практически все древние герои стремятся стать богами. А Гильгамеш проходит обратный путь. Он начинает почти что богом, а заканчивает человеком.
И именно поэтому становится великим.
Возможно, впервые в истории литературы автор говорит читателю:
Не пытайся быть бессмертным.
Попытайся прожить достойную жизнь.
Так почему же о главной книге древнего мира забыли?
Впрочем, это не совсем так.
Как мы уже говорили, имя героя продолжало жить.
Во II–I веках до нашей эры образ Гильгамеша был ещё известен.
Но постепенно мир изменился.
Люди перестали понимать клинопись.
Исчез аккадский язык. Потом исчезли школы писцов. Наконец умерли последние люди, умевшие читать древние таблички.
И произошло почти невероятное.
Человечество забыло собственную величайшую книгу. Не потому, что она была плохой. И не потому, что её запретили.
А потому, что исчез язык.
Если бы завтра весь мир внезапно разучился читать кириллицу, латиницу и китайские иероглифы, примерно то же самое произошло бы с большей частью мировой литературы.
Именно это случилось с Гильгамешем.
Возвращение произошло через две тысячи лет.
В XIX веке археологи раскапывали руины древней Ниневии.
Под слоем земли лежала библиотека царя Ашшурбанипала. Тысячи глиняных табличек.
Большинство выглядело как бесполезные куски обожжённой глины.
Потом ассириологи начали их читать.
Когда Джордж Смит дошёл до рассказа о потопе, он, по словам очевидцев, от волнения вскочил со своего места и начал ходить по комнате.
Перед ним оказался текст, который молчал почти две тысячи лет.
Это был один из величайших моментов в истории археологии.
Книга, которую последний раз читали ещё во времена Римской империи, снова заговорила.
Иногда спрашивают: какая книга оказала наибольшее влияние на историю человечества?
Ответ зависит от эпохи.
Для Средневековья это, безусловно, Библия.
Для античной Греции — «Илиада» и «Одиссея».
Но если перенестись на четыре тысячи лет назад и оказаться в Месопотамии, ответ будет только один — эпос о Гильгамеше.
История царя, который искал бессмертие и не нашёл его.
История человека, который победил чудовищ, но не смог победить смерть.
И, похоже, именно поэтому победил время и обрёл литературное бессмертие.
Возможно, автор эпоса даже не подозревал, насколько пророческими окажутся последние страницы его произведения. Гильгамеш искал бессмертие для себя и не нашёл его. Но бессмертие неожиданно обрела его история.
Прошло четыре тысячи лет.
Исчезли Шумер, Аккад, Ассирия и Вавилон.
Разрушились стены Урука, которыми так гордился его царь.
Умерли языки, на которых был написан эпос.
Но сам Гильгамеш продолжает жить.
И каждый раз, когда человек спрашивает себя: «Что останется после меня?», — древний царь Урука снова начинает своё путешествие.
Мы привыкли думать, что древние люди были совсем другими. Что они жили среди богов и чудовищ, а потому их волновали совсем не те вопросы, что нас.
Гильгамеш разрушает это представление.
Оказывается, четыре тысячи лет назад человек уже задавал себе те же вопросы, которые задаём себе мы.
Почему умирают самые близкие?
Можно ли победить смерть?
Что останется после меня?
Имеет ли смысл жизнь, если она конечна?
За тысячелетия человечество научилось строить небоскрёбы, запускать космические аппараты, расшифровывать геном и разговаривать с искусственным интеллектом. Но на главный вопрос Гильгамеша мы так и не нашли нового ответа.
Наверное, именно поэтому эта книга до сих пор актуальна.
Иногда говорят, что величие произведения определяется количеством людей, которые её прочитали.
Не думаю.
Величие определяется количеством поколений, которые продолжают вдохновляться словами этой книги.
Гильгамеша читали шумеры. Потом — аккадцы. Ассирийцы. Вавилоняне.
Его имя знали авторы литературы эпохи Второго Храма.
Потом о нём забыли почти на две тысячи лет.
Затем его снова открыли археологи.
И сегодня его читает весь мир почти на всех языках.
Не потому, что это самая древняя книга.
Самые древние тексты человечества — вовсе не художественные произведения. Это хозяйственные записи, списки товаров, налоговые документы. Они старше Гильгамеша, но известны главным образом специалистам.
Гильгамеш стал бессмертным по другой причине.
Он оказался первой великой книгой, которая сумела превратить историю одного царя в историю каждого человека.
Сайт Рами Юдовина 