Как я просил Бога продлить гарантийный срок

Существует распространённое заблуждение, будто человек начинает задумываться о смерти в старости. Это неправда. О смерти начинают задумываться значительно раньше, просто сначала это выглядит как интерес к философии, потом как любовь к Достоевскому, затем как регулярные визиты к врачу, а уже после сорока выясняется, что все эти занятия были одним и тем же, только с разными ценниками.

Именно тогда я пришёл к выводу, что Вселенная устроена крайне непрофессионально. Не потому, что в ней существует зло. Если разобраться, зло можно объяснить человеческой природой, политикой или кинокритиками, — а потому, что она зачем-то ввела в сюжет смерть. Причём не как исключение, а как правило. Если бы подобный проект представили голливудскому продюсеру, он бы вернул сценарий с пометкой: «Интересная идея, но финал депрессивный. Попробуйте переписать».

Разумеется, первым человеком, которому я рассказал об этом открытии, оказался мой психоаналитик доктор Финкельштейн. Он внимательно выслушал мои рассуждения, после чего сказал, что страх смерти — вполне естественное чувство. Это меня оскорбило. За те деньги, которые я ему платил, я рассчитывал хотя бы на одну оригинальную мысль.

Через несколько дней я поделился своими опасениями с одним знакомым раввином. В отличие от психоаналитика, он стоил дешевле и не стал объяснять, что проблема находится внутри меня. Он сразу предположил, что проблема находится значительно выше.

— Поезжай в Иерусалим, — сказал он. — Оставь записку в Стене Плача.

— А Бог разве плохо слышит молитвы из Нью-Йорка?

— Прекрасно слышит.

— Тогда зачем лететь так далеко?

— Потому что ты еврей. Ты ведь не успокоишься, пока лично не убедишься, что письмо дошло.

Этого объяснения оказалось вполне достаточно. Чем менее рациональна еврейская традиция, тем выше вероятность, что ей уже три тысячи лет, что она подробно обсуждена в двенадцати трактатах Талмуда, породила четыреста взаимоисключающих комментариев и до сих пор остаётся предметом ожесточённых споров между людьми, которые полностью согласны друг с другом.

Кроме того, мысль обратиться непосредственно в небесную канцелярию обладала определённой привлекательностью. Посредники очень раздражают. В Голливуде любой вопрос приходится согласовывать с агентом, юристом, бухгалтером, профсоюзом и двумя людьми, чьи должности никто не может объяснить. Если уж существует место, где можно поговорить с Самым Главным без продюсеров и рекламного отдела, глупо не воспользоваться такой возможностью.

Я долго думал, что написать в записке.

Просить славы я не стал. Слава — вещь коварная. Пока её нет, кажется, что именно она сделает тебя счастливым. Потом она приходит и выясняется, что счастье по-прежнему отсутствует, зато тебя начинают узнавать официанты, налоговые инспекторы и люди, которым нужны деньги.

Просить вдохновения тоже не имело смысла. Вдохновение приходит само, обычно в половине четвёртого утра, когда ты наконец заснул, и исчезает ровно в тот момент, когда находишь ручку.

Нет, меня интересовало совсем другое. Время. Самая дефицитная валюта во Вселенной.

Я написал: «Господи, если у Тебя сейчас нет возможности организовать бессмертие — я понимаю, бюрократия существует даже на небесах, — нельзя ли хотя бы немного продлить гарантийный срок? Обещаю не злоупотреблять. Постараюсь не умножать зло, плохие фильмы и не докучать тебе молитвами».

Потом перечитал записку и решил, что она звучит слишком вызывающе. Всё-таки обращаться к Создателю с выражением «гарантийный срок» было несколько самонадеянно. Я переписал её ещё три раза, хотя никто не требовал. Последний вариант получился значительно короче. Я вспомнил про сестру Чехова и успокоился. В конце концов, если Господь действительно читает миллионы записок ежедневно, длинные письма могут показаться Ему такой же пыткой, как сценарии начинающих драматургов.

Оставалось отвезти записку по адресу.

Самолёты всегда вызывали у меня смешанные чувства. С одной стороны, невозможно не восхищаться человеческим разумом, сумевшим поднять в воздух несколько десятков тонн металла. С другой — меня не покидало ощущение, что это ещё одно доказательство чрезмерной самоуверенности нашего вида. Мы и с обычным тостером не всегда способны договориться без короткого замыкания, а тут решили, что вполне готовы проводить по десять часов на высоте, где человеку не положено находиться по замыслу природы. Если бы Господь хотел, чтобы мы летали, Он снабдил бы нас крыльями или хотя бы перестал бы создавать турбулентность именно в тот момент, когда я доедаю бутерброд с копчёным лососем.

Рядом со мной сидел человек, заснувший ещё до взлёта. Такие люди всегда внушали мне уважение, смешанное с тревогой. Либо они абсолютно доверяют самолёту, либо совершенно не представляют, что может произойти. В обоих случаях жизнь, вероятно, становится значительно приятнее.

Я же отношусь к тем людям, которые, услышав лёгкое дребезжание в двигателе автомобиля, немедленно мысленно начинают распределять библиотеку философских книг между родственниками, а через минуту выясняют, что шумела пластиковая бутылка на заднем сиденье.

И вот под нами показалось Средиземное море, и пилот объявил, что мы начинаем снижение. По салону мгновенно пробежало оживление, даже мой сосед проснулся. Когда колёса коснулись земли, пассажиры зааплодировали.

Эта традиция всегда казалась мне загадочной. Мы ведь не устраиваем оваций кардиохирургу за то, что он не проколол сердце. Никто не встречает водопроводчика криками «Браво!», если вода по-прежнему течёт по трубам, а не по салону. Но пилоту аплодируют с таким энтузиазмом, словно он не просто благополучно посадил самолёт, а лично договорился с законом всемирного тяготения временно сделать исключение именно для нашего рейса.

Из аэропорта я взял такси до Иерусалима. Водитель сразу спросил, впервые ли я в Израиле. Услышав утвердительный ответ, он посмотрел на меня взглядом человека, которому предстоит исправить серьёзную ошибку, допущенную историей. За следующие сорок минут я узнал, как следует управлять государством, почему все правительства прошлого ошибались, в чём именно заблуждается нынешнее правительство и что будет делать следующее, если оно, конечно, окажется настолько неосторожным, чтобы сформироваться. Потом разговор неожиданно перешёл на хумус, и я с облегчением обнаружил, что хотя бы здесь существует еврейское национальное единство: все согласны, что лучший хумус делают арабы.

К вечеру я наконец проголодался и зашёл в ресторан. Еда оказалась ещё хуже, чем в «Самоваре» на Манхэттене. Особенно меня расстроило, что порции были такими маленькими.

Громила-официант с арабским акцентом спросил, понравился ли мне фалафель. Я сказал, что он великолепен и даже на приёме у английской королевы фалафель был гораздо хуже. Это была моя первая ложь на Святой земле, и меня немало смутило, что это произошло так близко к Геенне Огненной. Я не особенно религиозен, но предпочитаю, чтобы между мной и местом Страшного суда всё-таки было хотя бы несколько кварталов.

На следующее утро я отправился к Стене Плача, предварительно убедив себя, что совершенно не волнуюсь. Это был тот редкий случай, когда мне почти удалось поверить себе. Вообще, человек способен внушить себе что угодно. Можно убедить себя, что кофе без кофеина бодрит, что пиво без алкоголя пьянит, что в Голливуде — главное это искусство, а налоговая служба заботится исключительно о социальной справедливости.

Почему бы тогда не убедить себя, что разговор с Создателем Вселенной, живущим в Еврейском квартале Старого Иерусалима, — всего лишь встреча с продюсером, который запустил весь этот проект, но до последнего держит в секрете, будет у фильма счастливый финал или всё закончится требованием зрителей вернуть деньги.

По дороге мне пришло в голову, что положение у меня довольно двусмысленное. Если Бог действительно всеведущ, то записка, строго говоря, не нужна. Он уже знает, что я собираюсь написать, почему собираюсь это написать и сколько раз я перепишу текст, прежде чем останусь доволен формулировкой.

Если же Он не всеведущ, то возникает значительно более серьёзная проблема, к обсуждению которой я чувствовал себя совершенно неподготовленным. Поэтому я решил не рассуждать о богословии, а сосредоточиться на пунктуации. С пунктуации, как показывает история человечества, начинаются все неприятности. Одна неправильно поставленная запятая — и вот у вас уже две религии, три ереси и территория, которую обе стороны считают своей.

На площади перед Стеной я ещё раз достал из кармана сложенный листок и перечитал его. «Дорогой Господь…» — нет, «дорогой» выглядело слишком фамильярно. Всё-таки мы не учились в одной школе. «Уважаемый Господь…» — звучало так, словно я обращаюсь в страховую компанию. В итоге я вообще убрал обращение. Если письмо попадёт не по адресу, никакая вежливость уже не поможет.

Вокруг стояли люди, молились, плакали, шептали слова, которые, судя по выражению лиц, были гораздо важнее любых речей, произнесённых на последних пяти церемониях вручения «Оскара». И неожиданно я поймал себя на мысли, что чувствую неловкость. Это крайне неприятное чувство. Смерть пугает меня значительно меньше, чем возможность показаться бестактным. В конце концов, после смерти мне уже не придётся ни перед кем извиняться, а после неудачной шутки на меня могут подать в суд.

Я вдруг подумал: а что, если миллионы людей приходят сюда с действительно серьёзными просьбами? Кто-то молится о здоровье ребёнка. Кто-то просит мира. Кто-то мечтает о разводе. И тут появляюсь я со своей запиской, смысл которой сводится к тому, что мне хотелось бы прожить чуть дольше исключительно потому, что мысль о собственной смерти кажется мне крайне неудачной драматургией.

С другой стороны, если уж существует Создатель, Он, вероятно, давно привык к человеческому эгоизму. Возможно, именно поэтому Он и выглядит таким терпеливым.

Я снова развернул записку.

«Если возможно, хотелось бы прожить подольше».

Нет.

Слишком расплывчато.

«Хотелось бы прожить лет до ста».

Тоже не годится.

Вдруг на небесах существует отдел статистики, который сочтёт подобную цифру чрезмерной роскошью?

Я исправил на девяносто и добавил плюс — опцию на продление.

Потом подумал, что начинаю торговаться сам с собой, хотя переговоры ещё даже не начались.

Это очень еврейская привычка — первым уступить собственным требованиям, а потом долго сожалеть о том, что можно было просить больше.

Наконец я аккуратно сложил записку, подошёл к древним камням и осторожно вложил её в небольшую щель.

Ничего не произошло. Не раздалось трубного гласа. Небеса не раскрылись. Даже голуби продолжали заниматься своими сомнительными делами с невозмутимостью существ, давно пришедших к выводу, что человечество слишком серьёзно к себе относится. Возможно, именно поэтому они пережили столько империй и до сих пор не написали ни одной книги о смысле жизни.

И именно в этот момент я почувствовал удивительное облегчение.

Не потому, что был уверен, что мою просьбу исполнят.

И не потому, что внезапно перестал бояться смерти. Человек, который всю жизнь боялся смерти, не избавляется от этого чувства за пять минут. Если бы человеческая психика работала так эффективно, психоаналитики давно были бы вынуждены искать настоящую работу.

Нет, облегчение возникло по гораздо более простой причине.

Я наконец переложил ответственность.

До этого момента за мою жизнь отвечал исключительно я сам, а надо признать, опыта в подобных вопросах у меня было не так уж мало.

Теперь же мне казалось, что дело, по крайней мере частично, передано в значительно более компетентную инстанцию.

Возможно, это и есть одно из главных назначений молитвы: не столько изменить решение небес, сколько хотя бы на несколько минут прекратить бесконечные переговоры с самим собой.

Когда я вышел с площади, неожиданно почувствовал голод — чувство удивительно земное после столь возвышенных размышлений. Я нашёл небольшой ресторан, где говорили на идиш и заказал лучшее блюдо.

Через полчаса, чуть не подавившись куриной косточкой, я пришёл к выводу, что еврейский народ действительно заслуживает восхищения. Пережить несколько тысячелетий изгнаний, войн и преследований — уже подвиг. И при этом не смешивать молочное с мясным — это, пожалуй, ещё более серьёзное испытание характера.

Покинув самое святое место в мире, я направился в сторону рынка, поскольку давно заметил любопытную особенность человеческой природы: после самых возвышенных духовных переживаний организм требует чего-нибудь совершенно приземлённого. Пророки постились по сорок дней, а я проголодался через минут сорок. Возможно, именно поэтому в пророки меня никогда не приглашали.

Рынок производил впечатление места, где одновременно происходили торговля, семейная ссора, философский диспут и генеральная репетиция симфонического оркестра, участники которого принципиально отказались играть по одним и тем же нотам. Каждый что-то кричал, каждый был уверен, что именно его помидоры обладают нравственным превосходством над соседскими, а запахи специй смешивались так причудливо, что мне пришло в голову: если бы память имела аромат, она пахла бы именно так — корицей, кофе, жареным кунжутом и чем-то ещё, название чего я так и не узнал, хотя подозревал, что именно этим веществом бальзамировали египетских фараонов.

Один продавец заметил мою нерешительность и немедленно предложил попробовать оливки.

— Бесплатно, — сказал он.

Я насторожился. В Нью-Йорке слово «бесплатно» означает, что вы пока просто не поняли, за что именно заплатите.

Но оливка действительно оказалась бесплатной.

Правда, сразу после неё мне настойчиво предложили купить килограмм.

Я с интересом наблюдал, как древнее искусство восточной торговли превращает человека, пришедшего просто посмотреть, в человека, который уже испытывает чувство вины за то, что ничего не приобрёл. Это, пожалуй, была самая совершенная психологическая техника, с которой я сталкивался со времён моей бывшей жены: она умудрялась изменять мне таким образом, что на следующее утро извинялся почему-то я. До сих пор не понимаю, как ей это удавалось. Возможно, сейчас она торгует коврами.

Мне вообще кажется, что торговля на Ближнем Востоке возникла значительно раньше вещей, которыми торговали. Сначала люди просто долго убеждали друг друга купить вещь, которой ещё не существовало, и только потом её делали.

В какой-то момент я сел выпить кофе.

Кофе был великолепен. Настолько великолепен, что это сразу вызвало у меня подозрения. Я вообще не доверяю вещам, которые доставляют удовольствие без предварительного химического анализа.

За соседним столиком сидели трое мужчин. Они разговаривали громко, быстро и с таким темпераментом, что я был уверен: ещё минута — и придётся вызывать полицию. Однако через несколько секунд все трое одновременно расхохотались, заказали ещё кофе и продолжили спорить с прежним азартом и ещё сильнее проклинать друг друга.

Это меня искренне поразило.

В Америке мы стараемся не говорить о политике за обедом, потому что боимся испортить отношения.

Здесь, как мне показалось, люди именно ради этого и собираются за одним столом, а потом спокойно расходятся, обнявшись на прощание.

Возможно, секрет заключается в том, что спор воспринимается не как объявление войны, а как разновидность спорта. Победителей всё равно не будет, зато разминка голосовых связок получается превосходная.

Чем дольше я находился в Иерусалиме, тем сильнее меня преследовала одна мысль. Я прилетел сюда просить у Бога дополнительные годы жизни, но постепенно начал подозревать, что главный секрет долголетия заключается вовсе не в записках, молитвах или мистических озарениях.

Возможно, люди живут долго только потому, что всё время чем-то заняты: спорят, торгуются, смеются, жалуются на правительство, советуют незнакомцам лучший ресторан и бесконечно обсуждают, как следовало бы переделать мир, если бы кто-нибудь наконец догадался поручить это именно им.

Эта мысль показалась мне настолько разумной, что я сразу начал искать в ней подвох.

Именно в такие минуты я особенно ясно понимал, что моя тревожность — это не болезнь, а форма оптимизма.

В глубине души я всё ещё надеялся, что любую катастрофу можно предотвратить, если достаточно долго о ней беспокоиться.

Пришло время возвращаться в Нью-Йорк. Я поймал себя на неожиданной мысли, что уезжаю с некоторым сожалением, а это само по себе выглядело подозрительно. Обычно, проведя несколько дней в незнакомом месте, я начинаю скучать по собственной квартире, своим книгам, своей пишущей машинке и даже по ужасному Финкельштейну. Есть люди, которые уезжают в отпуск, чтобы отдохнуть. Я всегда уезжал исключительно затем, чтобы потом с удовольствием вернуться.

Перед отъездом я ещё раз прошёлся по Старому Городу. Утреннее солнце только поднималось над стенами, торговцы раскладывали товар, монахи спешили по своим делам, настоящие хасиды, говорящие на идиш, торопились к молитве, арабские лавочники уже зазывали первых покупателей, туристы пытались разобраться с картой, которая, как всякая карта Иерусалима, производила впечатление документа, составленного людьми, искренне не желавшими облегчать жизнь ближнему.

И вдруг я понял, что впервые за долгое время перестал прислушиваться к своему пульсу.

Не то чтобы я перестал бояться смерти. На подобное чудо я никогда особенно не рассчитывал. Некоторые привычки становятся настолько старыми, что их уже неудобно прогонять.

Но страх неожиданно утратил своё монопольное положение.

В Израиле оказалось слишком много жизни.

Жизнь торговалась на рынке из-за двух шекелей, отчаянно сигналила человеку, который задержался на зелёном свете на целых полторы секунды, смеялась в крошечных кафе, ругала правительство, спорила о футболе, истории, Библии и о том, где готовят единственно правильный хумус. Здесь могли двадцать минут доказывать собеседнику, что он совершенно ничего не понимает в оливках и устройстве мироздания, а потом обнять его и пригласить домой на ужин — чтобы объяснить ещё раз.

Меня всегда учили, что религия отвечает на вопросы.

Израиль произвёл совершенно противоположное впечатление. Он отвечал вопросом на любой ответ.

Возможно, именно поэтому евреи так редко приходят к согласию. Когда у народа несколько тысяч лет существует привычка спорить даже с Богом, довольно трудно ожидать, что он единогласно выберет председателя домового комитета.

В аэропорту я машинально проверил внутренний карман пиджака. Записки там не было.

И только тогда я окончательно понял, что действительно её Там оставил.

Меня вдруг охватило странное спокойствие.

Возможно, дело было не в самой записке.

Возможно, человеку время от времени необходимо признать существование проблемы, которую невозможно решить самостоятельно. Даже если потом ничего не изменится, признание собственной ограниченности иногда действует лучше любого лекарства.

Когда самолёт взлетел, я посмотрел в иллюминатор на быстро уменьшающуюся полоску побережья и подумал, что в жизни существует немало вещей, смысл которых начинаешь понимать только после расставания. Хорошие книги. Некоторые фильмы. Бывшие жёны. Здоровые колени.

И Иерусалим.

Вернувшись домой, я сразу позвонил своему психоаналитику.

— Ну как поездка? — спросил доктор Финкельштейн.

— Замечательно.

— И как вы себя чувствуете?

— Пока не умер.

Он сделал небольшую паузу.

— Это серьёзный прогресс.

— Почему?

— Раньше вы говорили: «Пока жив».

Я задумался.

Возможно, он действительно был прав.

Или просто очень хотел, чтобы я продолжал оплачивать сеансы.

Прошли годы.

Иногда меня спрашивали, помогла ли та записка.

Я никогда не знал, что отвечать.

Если судить объективно, никаких официальных подтверждений с небес я не получил. Никто не прислал мне письмо с печатью, где сообщалось бы, что срок эксплуатации продлён ещё на несколько десятилетий. С другой стороны, мне девяносто, я продолжаю жить, снимать фильмы, спорить с критиками, ходить к врачам, исправно платить психоаналитику и каждое утро с некоторым удивлением обнаруживать хоть и одним глазом, что мир всё ещё существует. Для человека, всю жизнь ожидавшего катастрофы, это уже заявка на чудо.

И если когда-нибудь меня снова спросят, зачем я тогда полетел в Иерусалим, я, наверное, отвечу совершенно честно.

Я летел просить у Бога долгой жизни.

А вернулся с неожиданным открытием, что жизнь, какой бы абсурдной, тревожной, шумной и утомительной она ни была, обладает одним достоинством, которое трудно переоценить.

Она удивительно не любит оправдывать наши самые мрачные прогнозы.

И за это, пожалуй, ей можно простить почти всё. Кроме фалафеля. И если в конце концов выяснится, что в раю его не подают, у меня впервые появится убедительная причина перестать бояться смерти.